Страница 35 из 93
Примерно через год после нашего переезда, перед самым началом польских событий (конец лета — начало осени 1980–го), у нас поселился тайный священник, молодой доминиканец, в миру — инженер–связист. Еще через год ему предложили работать в милиции — кажется, проверять, не крадут ли машины с сигналами, и он согласился. Сам он не понимал, почему, а моя дочь предполагала, что устал бояться"знают — не знают", и рывком решил проверить. Как права была Ахматова, когда сказала, что боялись все время (цитирую по памяти). С тех пор в шкафу у него висели рядом форма — и доминиканский хабит, черный доминиканский плащ, прозрачная альба, два–три расшитых орната самых честертоновских цветов. Ходил он в обыкновенном костюме.
Каждое воскресенье мы шли с ним к монашкам, которые, отсидев свое, жили попарно в своих квартирках. Чаще мы ходили в ближнюю квартирку, за вокзалом. Там жила девяностолетняя настоятельница, мать Антонина, и кругленькая, сероватая сестра Маргарита. Две другие и еще одна, живущие сами по себе, приходили туда — Екатерина, Магдалина, Филумена. Наш отец Доминик служил мессу. Потом обедали, и непременно на сладкое ели крем–брюле или конфеты"Коровка". На балконе росли незабудки и маргаритки. Мать Антонина вспоминала со мной любимые детские книжки — "Маленькую принцессу","Леди Джейн".
Знаете ли вы, что такое интенция? Вот что: когда о чем‑то очень молишься, можно что‑то сделать или от чего‑то отказаться или, на самый худой конец, посвятить свои тяготы — скажем, болезнь. Собственно, это обет, но, сколько я их видела, слышала, ничего самонадеянного в них нет, все препоручается Богу. Сестры и матушка давали их непрерывно. Особенно заволновались они, когда 13 мая 1981 года был ранен Иоанн–Павел II. Стали перезваниваться:"А ты что посвятишь?","А ты?". Я посвятила перевод"Четверга", там как раз про анархистов и террор, и перевела его месяца за два. Каждый роман Честертона посвящался чему‑нибудь, и все они были как описание нашей жизни — "Шар и крест","Перелетный кабак", даже"Возвращение Дон–Кихота". Однако совсем уж точно совпадал с ней роман Льюиса"Мерзейшая мощь". Не верите — прочитайте.
Нельзя это описывать, разве что иронически, и было действительно много смешного, однако эта детская, смешная правда сокрушала горы. Об этом, собственно, Папа и пишет, хотя и суховато. А как иначе? Поистине, тут подошли бы только музыка или — ну, хотя бы фреска.
Расскажу лучше факты. Почему‑то в Москве решили издать эссе Честертона"Писатель в газете". Раньше ни за что не хотели, а в мерзком 1983 году стали торопить! Многое перепечатывалось, но было и новое, в частности, эссе"Великан". Представьте сами, как я сидела летом, перед окном с зеленью, и писала собственной рукой:"Не странно ли, что в великих битвах всегда побеждали побежденные? Те, кого побеждали в конце боя, торжествовали к концу дела.<…>… побежденный побеждает почти всегда.<…>. Вот и все, что мы можем сделать, когда сражаемся с сильнейшим. Он убьет нас; мы нанесем ему незаживающую рану, словно камушек, попавший под колеса поезда, мы сотрясем и поразим хоть на миг невиданную силу и бездумную невинность зла".
Задолго до того, как сборник прошел разные издательские стадии, это пошло по рукам, самое актуальное, сиюминутное — из честертоновского сам–издата. Нет, было еще сиюминутней — "О Польше". К именинам нашего отца Доминика, когда в Польше стало совсем тяжко (в 1982? Да, наверное), я перевела не для издательств, ему в подарок, эссе 1927 года. Честертон описывает там, как на скачках один поляк"вызывал особенную жалость"."Во всяком случае, так я думал; однако, извернувшись каким‑то непостижимым образом, он буквально повис на лошадином ухе и, уж совсем неведомо как, оказался в седле. Словом, он пришел первым. А рядом со мной кто‑то сказал:"Поляк!.."
Если кажется, что это очень хорошо — так страдать и так надеяться, как было со мной, когда я выводила эти слова и заключительную строчку из Беллока о Деве Марии:"Надежда почти обреченных, дом золотой…"Если кажется, то пусть не кажется. Не дай Господь никому из нынешних детей (чуть не написала"из моих внуков", но правильней — вообще никому).
Третье послание от Честертона перевела не я. Его еще в 1969 году перевел Тоша Якобсон, потому что мы надеялись издать"Перелетный кабак"(оно оттуда), но не разрешили. Постоянно повторяя, что в Бога он не верит, Тоша Честертона полюбил и перевел два стишка для"Кабака". Они напечатаны неоднократно — в романе и в Тошином двухтомнике. Сейчас повторю одну строчку:
Ибо жалеет наш Господь свою больную страну.
(Послание скорее — просто от Тоши; у Честертона — "большую"или даже"великую", но Т., видимо, не разобрал моего подстрочника.)
Однако эти стихи почему‑то больше читали тут, в первые, нищие годы освобождения.
Перед самыми этими годами, осенью 1983–го, мне стало совсем плохо. Я отказалась от очередной работы — не самиздатской, издательской, почти не вставала; все это было и непозволительно, и невыносимо. Несколько лет я знала, что на севере Литвы живет и служит алтарником архиепископ Винцентас Сладкявичюс, молитвенник и экзорцист. Тогда, буквально только что, ему дали кафедру в Кайшядоряй, между Вильнюсом и Каунасом; говорят, что тогда же он тайно стал кардиналом. Мне посоветовали поехать к нему. Я поехала; и он сказал:"Потерпите, это кончается". Была осень 1983–го, день Терезы, 15 октября. Прибавил он и очень важные слова: после, когда оно кончится, не гневите Бога. Будет не рай, будет жизнь, а сейчас ее нет. (Конечно, пишу не буквально, но смысл этот.)
В одной нынешней английской статье сказано, что"против течения истории"встали, среди прочих,"бывший актер преклонных лет, дочь бакалейщика, портовый электрик и польский Папа — поразительное, истинно честертоновское содружество". Было это именно тогда, в первой половине 80–х. Но, вот видите, то ли весь мир, то ли — особенные, решающие его кусочки были испещрены честертоновскими сюжетами, персонажами, чудесами.
После поездки к Сладкявичюсу я очень тяжело заболела. Это он, кстати, предполагал заранее — "Сейчас надо болеть, надо страдать и посвящать все это". Вот они, интенции. Ближе к весне, уже передвигаясь, я пересказывала его слова молодому литовскому диссиденту, который пришел и плакал, больше не было сил. Когда я пересказала и дала ему папский розарий, он встал на колени и поцеловал крест. Стыдно это писать? Да, немножко. Надо? Наверное, надо. Позже, в начале 91–го, именно этому человеку запертые в сенате литовцы поручили составить эмигрантское правительство (он случайно был, кажется, в Дании), но, слава Богу, это не понадобилось..
Сами цифры"1984"перечеркивали возможность жить. Мы вернулись в Москву из‑за семейных дел. Стояла жара, время остановилось. Сотни раз я пересказывала начало"Наполеона Ноттингхильского" — Честертон заверяет там, что через 80 лет после того года, когда он писал, 1904, будет вполне человеческая жизнь, и три клерка будут спокойно идти через парк, зайдут в кафе. Взял Оруэл саму цифру отсюда или нет, англичане спорят. Но тот, кто ее выдумал, что‑то видел — прямо (посмотрите, как развивается"Наполеон"дальше) или почти наоборот. Видел перелом времени, ничего не скажешь.
Ровно год назад, в мае 2000 года, кардинал Сладкявичюс умер. Живет маленькая Литва, похожая на утопии Честертона своей красотой и беззащитностью. Заодно она, как и мы, показывает, чего Честертон в упор не видел: религиозный человек и просто"обычный человек", его любимый"common man", бывает (часто ли, не знает никто) еще хуже нерелигиозного. Казалось бы, так ясно в Писании, еще у пророков, а он — не знал. Однако в отвратительный муляж теократии она не превратилась.
Живем и мы, гневим Бога. Почему‑то совсем не common people, а скорее те, кого он относил к prigs, видят что‑то хорошее не в Лапутах, не в Китежах тех времен, а в земном, очевидном их слое. Однако Бог очень терпелив, да к тому же знает, как мы глупы.
P. S.
Стихи из"Перелетного кабака"
В городе, огороженном непроходимой тьмой,
Спрашивают в парламенте:"Кто собрался домой?"
Никто не отвечает, дом не по пути,
Да все перемерли, и домой некому идти.
Но люди еще проснутся, они искупят вину,
Ибо жалеет наш Господь свою больную страну.
Умерший и воскресший, хочешь домой?
Душу свою вознесший, хочешь домой?