Статьи и интервью

Наверное, ответа здесь нет; это – не probleme, а mystere. Евангелие говорит о своем плаще, своей щеке. Может быть, единственное средство – взять бремя на себя, а уж как, Бог покажет.

Совершенно другое дело, что тех, кого «они» мучают, надо утешать, а не говорить им благоглупости типа: «Я никого не сужу». Можно попросить их, чтобы они искренне, не ханжески, пожалели своих мучителей; можно поговорить и о том, чтобы они щадили их, что я сейчас и делаю, говорю.

Вот оно, наше самое слабое место! Мы жить не можем без Бога; мы понимаем свою бесконечную слабость; мы снова и снова просим и получаем немыслимые подарки – но перед этой стеной останавливаемся, как инквизитор, искренне считавший, что еретику же и лучше, если его искалечить и сжечь. Может быть, перечитаем, кроме Евангелия, 13 главу 1 Коринфян и проверим по признакам несчастное слово, опозоренное религиозным новоязом? Да и в глубинах Ветхого Завета можно удивиться Осии или 58–ой главе Исайи. Господи, когда у нас прорежутся хоть щелки на месте ушей?

ЛИВЕНЬ НА ТРАВЕ

Оп.: НГ–религии, 28.4.1999.

Появилась новая книга, хрестоматия «Иудейско–христианский диалог».

Конечно, пишу я для того, чтобы ее прочитали, но все‑таки это — не реклама и даже не совсем статья, а что‑то вроде проповеди. Когда на нее решаешься, ступаешь на минное поле; но если ты еще и затронешь «еврейскую тему», тебя будут дополнительно обстреливать с обеих сторон. Одни твердо знают, что евреи, в самом лучшем случае — шлак. Другие не менее твердо знают, что это просто один из народов, и выделять его («лучше» он или «хуже») неприлично.

Первая точка зрения столько раз приводила к стыдным и страшным делам, что в обычной газете я бы этой темы не касалась. Но люди верующие, то есть – доверяющие Писанию, сами знают, что там Иаков резко выделен. Иногда говорят, что он – не народ, а Церковь; иногда называют «народами» всех остальных. Что он какой‑то особенный, скрыть невозможно, об этом – вся Библия.

Если мы ей верим, мы вычитаем там много предупреждений. В тех книгах, которые для нас – уже старый, ветхий Завет, Бог часто предупреждал Свой народ не как жестокий начальник («Ошибешься – казню»), а как мудрый, почти плачущий отец («Ну, что ж это ты! Так и дом сгорит»). Дом не сгорел, но разные беды случились. Как жил, что делал бездомный Иаков изнутри описать не могу, а извне – меня тоже выгнали с работы в 1950 году из‑за папы космополита. Но это – поздняя глава, тогда уже сбылись и пророчества, а в хрестоматии речь идет о веках скитаний.

Что обличал Христос – иудеев или ту болезнь религиозности, которую мы легко воспроизводим и без Иакова, здесь говорить не буду. И в книжке, и за ее пределами об этом много сказано, так что, если мы не слышим, даже Моисей и пророки до нас не докричались бы. Если предположить, что Христос просил: «Прости им…», имея ввиду кого‑то другого; если забыть, как Он чтил и очищал Закон, все равно останется правдой, что мы, христиане, обращались с Иаковом гораздо хуже, чем по Новому, да и по Ветхому Завету вправе с кем‑то обращаться. А уж оправдание себе найти легко.

Помню, один литовец, исповедник катакомбных времен, спросил меня в те самые времена, бывала ли я в Панеряй (место под Вильнюсом, где убили многих евреев). Когда я предположила, что «бывать» там нельзя, можно только раздирать одежды и посыпать голову пеплом, он удивился: «Как, вы не принимаете судов Божьих?

Ну, хорошо, пусть самый святой иудей скажет так о самом себе, ни о ком другом; но когда христиане это говорят, остается заплакать и покаяться.

Поневоле вспомнишь, как Бонхеффер предлагал «броситься вместе с евреями под поезд истории».

Многие так и делали, а позже, когда самое страшное кончилось, хотя бы пытались покаяться за весь Новый Израиль. Здесь, в хрестоматии, есть такие свидетельства, есть и другие, а главное – есть голос самого обиженного нами Иакова. Как известно, существование Бога доказать нельзя; но тех, кто хотя бы хочет слышать, поражают некоторые вещи, очень уж маловероятные, противные всякой логике – скажем то, что быстро и сравнительно тихо рухнул колосс на глиняных ногах, внутри которого мы жили.

Одна из таких вещей –то, что древнейший народ, лишенный страны, не рассосался, не умер, и вернулся в свою землю точно так, как говорили пророки. А стал он или станет ли таким, как они обещали, особенно – Михей (5:7) – судить не нам. Если же мы решим, что эти пророчества относятся к Новому Израилю, прикинем, похожи ли мы на ливень, оживляющий сухую траву.

НЕВИДИМАЯ КОШКА.

Возьмем за точку отсчета не милость, а истину.

I.

Клайв Степлз Льюис пишет (по другому поводу), что если в кресле лежит невидимая кошка, оно покажется пустым, но если оно кажется пустым, это не значит, что в нем — кошка. Читая мемуары и думая о них, я это вспоминаю.

Читают и думают о них многие. Только и слышишь:"Какой ужас! Какая злоба! Какая зависть!"Или:"Здорово! Наконец‑то правда, а не мифы". Самый простой вариант — возмущаться, когда беспощадно пишут о"твоих", восхищаться — когда о"чужих". Но не сводится же все к морали соловьевского готтентота. Способны же мы на минимальную справедливость. Или нет?

Сейчас я хочу поговорить не вообще о мемуарах, а о мемуарах беспощадных. Призывать к милости я здесь не буду. Недавно человек, которого можно назвать исповедником, удивлялся, откуда я взяла, что"плохих"надо щадить. Оказалось, как обычно бывает, что любовь к ним лучше всего проявится именно в беспощадности. Совсем не призывать к милости к падшим (напомнив, что все мы — падшие) очень уж трудно, но постараюсь удержаться.

Возьмем за точку отсчета не милость, а истину. Надеюсь, не надо доказывать, что советское время было страшным. Эпоха — не явление природы, ее создают люди. Когда искренне пишешь о страшном времени, многие окажутся страшными. Да и не о нем — такие вещи действительно изживаются поколения за три. (Я думаю, что они вообще не изживаются, если кто‑то не пересечет их, взяв зло на себя, но это другой разговор.)

Недавно я перечитывала"Вторую книгу"Надежды Яковлевны Мандельштам. Лет двадцать пять назад многие ей ужасались, ужасалась и я. Вероятно, ужас мой вызывали две причины: меня заражало чужое мнение, но это стократно усиливалось тем, что я панически боялась властных женщин. Один из бесчисленных плюсов старости в том, что я больше их не боюсь; и книга мне понравилась.

Какая все‑таки радость — чей‑то ум, тем более — мудрость! Надежда Яковлевна очень умна и гораздо мудрее, чем я думала. О времени — что она особенного пишет? Разве мы не знаем, что в писательских и т. п. домах"шел убогий и похабный пир"или что"не мешает подумать, какие нужны были качества, чтобы выдвинуться в 20–е и 30–е годы"? Я жила в этой среде и на таком уровне возразить не могла бы. Неожиданны скорее мысли, которые я забыла или не заметила:"В большом и малом единственное оправдание советских людей — то, что они психически больны". Есть у нее и свойства, вообще подрывающие беспощадность — жалость и смирение. Вот, например:"Господи, что я знала тогда, если я и сейчас ничего не знаю!";"Единственное человеческое чувство, скрашивающее жизнь, — жалость к людям".

Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что при такой мудрости она бы не обиделась, прочитав мемуары о себе. Если это просто вранье — наверное, так и сказала бы. А если сравнительно верное описание какого‑то среза их жизни — согласилась бы или посмеялась. Да и Ахматова не обиделась бы на ее мемуары, увидев себя среди прочего беспомощной и смешной. Неужели ей нужна была кукла или икона? Другое дело — статьи, где она просто предмет. Пишет так иногда и Надежда Яковлевна, словно данный человек — не человек, боли испытать не может. Поневоле вспомнишь отца Брауна, когда он говорит, что людей нельзя описывать извне. А кто бывал внутри? Он да такие же существа, сочетающие мудрость с простотой.

Тогда, конечно, лучше совсем не писать о действительно живших людях, даже прикрываясь"романом с ключом". Но это можно запретить только себе, извне — описывают, пытаясь что‑то еще угадать. Предположим для краткости, что пишут честно. И тут начинается кошка. Если писать честно, как бы по истине, получится страшновато; но если получилось страшновато, это не значит, что все — по истине. Пропадет то, о чем говорил Пушкин, и не только у великих. Лариса Миллер хорошо говорит об этом в своей недавней книге. Пропадет и бесконечно много неизвестных нам слоев. Вот"похабные пиры"… Но если ты рядом жил, сколько еще вспоминаешь, сколько не знаешь! Здесь остановлюсь, дальше — призыв к милости.