Страница 15 из 93
Кажется, Бердяев сказал, что многие живут так, словно Бога нет. К Льюису это не отнесешь. Самое главное в нем – не ум, и не образованность, и не талант полемиста, а то, что он снова и снова показывает нам не эгоцентрический, а богоцентрический мир.
III
Теперь – немного о каждой книге и об их судьбе."Страдание" – первый его христианский трактат, написан он в самом начале второй мировой войны. Церкви тогда неожиданно стали полны, и Льюиса все чаще приглашали то к летчикам, то на радио – не как англиста–филолога, конечно, а как проповедника; он был одним из многих, их ведь немало в Англии. Вскоре ему пришло в голову описать обычнейшие искушения от имени беса. Он быстро написал"Письма Баламута"(сперва они назывались"Как бес бесу"), читал их друзьям, в 1941 г. опубликовал в газете, но только в 1943 г., когда их переиздали в Америке, Льюис стал"знаменитостью". К славе он так и не привык,"Письма" – не любил и огорчался, что больше всего понравилась такая опасная книга. На три года позже он прочитал друзьям"Расторжение брака"(первоначальное название"Кто собрался домой"*). Тогда же. в 1943 г.. он чи-
* Слова эти – из песни, которую поет герой честертоновского романа"Перелетный кабак". [7]
тал лекции в Дарэме, и они переросли в трактат"Человек отменяется", а беседы по радио (1942–i943) стали книгой"Просто христианство".
Плодотворнейший период, начавшийся книгой о страдании, кончился книгой о чуде. Это тоже был трактат – рассуждения, доказательства, доводы. В феврале -1948 г. на заседании университетского клуба, который называли"Сократовским", возник спор с профессиональным философом Элизабет Энском. Льюис, что ни говори, был побежден. Предполагают, что именно после этого он отказался от трактатов в старом смысле слова. Во всяком случае, позже он написал сказки, автобиографию и статьи, а то, что создал в самом конце 50–х годов, – книга о псалмах и книга о любви – написано иначе, обращено скорее к сердцу, чем к разуму.
"Любовь"появилась сперва в виде радиобесед для Америки (1958). Теперь Льюис был женат, и брак его так удивителен, что о нем написали пьесу, которая идет в Англии. Американская журналистка Джой Дэвидмен стала христианкой, читая его книги (больше всего потрясли ее"Письма Баламута"и"Расторжение брака"). В начале 50–х годов она стала ему писать, потом приехала в Англию и полюбила его. События развивались медленно, Льюис привязывался к ней, но совсем не хотел жениться и даже, видимо, не влюблялся, но тут она заболела – и он обвенчался с ней в больнице. Джой выздоровела. Они были очень счастливы целых три года? поехали вместе в Грецию, а когда вернулись, она заболела опять и летом 1960 г. умерла. Еще через три года умер Льюис.
Беседы о любви были созданы, когда начинался их брак, изданы — когда он кончался, тем же летом, что умерла Джой. Мне кажется, лучше все это знать, когда их читаешь.
Наконец, скажу о том, что стало с книгами Льюиса. Как мы видели, написал он немало, но ни"Письма Баламута", ни сказки, ни романы не позволяли, пока он был жив, числить его среди крупнейших английских писателей, тем более классиков. Сейчас мы остановимся только на одной причине, может быть, все‑таки главной.
Торнтон Уайлдер в"Дне восьмом"пишет о своем герое:"В конце концов и поклонники, и противники объявили его старомодным и на этом успокоились"*. Казалось бы, можно ли назвать старомодными таких легких, даже слишком легких писателей, как Честертон и Льюис? Можно, отчасти из‑за их простоты. Наш век не очень ее любит. У Льюиса, как и у Честертона, есть качества, совсем непопулярные в наше время: оба – намеренно просты, оба – раздражающе серьезны. Как и Честертон, Льюис очень несерьезно относился к себе, очень серьезно – к тому, что отстаивал. Льюис сказал, что из мыслителей XX в. на него больше всего повлиял Честертон, а из книг Честертона – "Вечный Человек". Действительно, они принадлежат к одной. традиции, и даже не но"жанру"(который, кстати, не должен удивлять страну, где жили и писали христианские мыслители от Хомякова до Федотова), а по здравомыслию и редкому сочетанию глубокой убежденности с глубоким смирением. Похожи они не во всем: Льюис рассудительнее Честертона (не"разумнее", а именно"рассудительнее"), строже, тише, намного печальней, в нем меньше блеска, больше спокойствия. Но, вместе взятые, они гораздо меньше похожи на своих современников. Какимй~ бы эксцентричными ни казались их мысли, оба они, особенно Льюис, постоянно напоминали, что ничего не выдумывают, даже не открывают, только повторяют забытое. Льюис называл себя динозавром и образчиком
* Перевод Е. Калашниковой. [8]
былого; один из нынешних исследователей назвал его не автором, а переводчиком.
Как мы уже говорили, за годы, прошедшие с его смерти, весомость его заметно увеличилась. Может быть, она будет расти; может быть, он, как сказал Толстой о Лескове,"писатель будущего", и примерно по той же причине. Льюис нужен и весом тогда, когда игры в новую нравственность, вненравственность, безнравственность уж очень опасны, и людям больше не кажутся скучными слова"великий моралист".
Недавно так назвали Льюиса в одном из англоязычных справочников, причем между делом, словно это само собой разумеется. Когда‑то в трактате о страдании Льюис писал:"…порою мы попадаем в карман, в тупик мира – в училище, в полк, в контору, где нравы очень дурны. Одни вещи здесь считают обычными ("все так делают"), другие– глупым донкихотством. Но, вынырнув оттуда, мы, к нашему ужасу, узнаем, что во внешнем мире"обычными вещами"гнушаются, а донкихотство входит в простую порядочность. То, что представлялось болезненной щепетильностью, оказывается признаком душевного здоровья". И дальше, приравнивая к такому карману то ли этот мир, то ли этот век:"Как ни печально, все мы видим, что лишь нежизненные добродетели в силах спасти наш род… Они, словно бы проникшие в карман извне, оказались очень важными, такими важными, что, проживи мы лет десять по их законам, земля исполнится мира, здоровья и радости; больше же ей не поможет ничто. Пусть принято считать все это прекраснодушным и невыполнимым – когда мы действительно в опасности, сама наша жизнь зависит от того, насколько мы этому следуем. И мы начинаем завидовать нудным, наивным людям, которые на деле, а не на словах научили себя и тех, кто с ними, мужеству, выдержке и жертве".
Льюис – один из таких людей. Может быть, пора побыть с ним и поучиться у него.
<О РЫЦАРСТВЕ>
Послесловие к публикации перевода эссе Льюиса"О рыцарстве"в газете"Сегодня", 8 окт. 1994 г.
В России надо жить долго по разным причинам, в частности потому, что успеешь увидеть весь изогнутый путь той или иной ереси, частичной правды. Люди, давно живущие в России, испытали такой перекос в сторону силу, категоричности, неуклонной бодрости, что другой перекос — объясним, а то и трогателен. Мы знаем на своей шкуре, чем за него платят, знаем и из богословия; и тем не менее никак не доказано, что антитела против того, первого, больше не нужны. Никита Алексеевич Струве пишет в одной статье, что самое плохое у"советских" — беспощадность. Похоже на правду. Но хоть у советских, не у христианских!
Раньше было гораздо хуже, но одно — лучше: можно было сказать, что Бог просит щадить других, очень полагаться — на себя. Конечно, мирской ответ простой:"Да вы понимаете, как ужасно?.."Понимаю. Иначе неуместен глагол"щадить". Я говорю не о социальных вещах, о них судить — не женщине, наше дело — умирять, мужское — не знаю. Речь идет о самом тоне споров.
Почему некие"мы", знающие"как надо", должны быть удалыми, как у Федотова (помните,"нагуливать розовые щеки"?) Почему мы так похожи на бравых дружинников? Кто опять предъявит право на одиночество, сомнение, боль? Кто поручится, что оно не станет другой ересью, ведущей (как все они) к другой беспощадности? Привести цитаты из Честертона, Льюиса, еще каких‑нибудь"правильных"? Скорее — не стоит. Найти их легко, взяты они — из Писания и Предания.
…НАСЛЕДУЮТ ЗЕМЛЮ
Журнал"Огонек"1995 г.
Сэр Пэлем, отец Дживса и Вустера
И детская благодарность за все хорошее…
Недавно, 14 февраля, исполнилось двадцать лет с тех пор, как умер Пэлем Грэнвил Вудхауз. Случилось это в Америке, под Нью–Йорком, но писатель он английский. Генри Джеймс и Томас Стернз Элиот жили в Англии, родились в Америке. Их современник очень долго жил в Соединенных Штатах, а последнюю четверть века провел там полностью; тем не менее он именно английский писатель, с удивительной тонкостью и точностью передавший дух этой странной и уютной страны. Пристли очень хорошо описывает такой дух в книге"Англичане", и получается, что черты его, как бы"дифференциальные признаки", — именно те, которые мы видим в рассказах и романах Вудхауза. В этом смысле его можно сравнить с Диккенсом, о котором Честертон писал так:"Никто, кроме англичанина, не может пропитать свои книги и пылкой насмешкой, и пылкой добротой. (…) Никто, кроме англичанина, не может изобразить демократию, состоящую из свободных и все же смешных людей". При всей разнице масштабов, к Вудхаузу это подходит.