Страница 88 из 163
И начинает жить тогда человек лишь кажущейся человеческой жизнью, а на самом деле жизнью звериной.
А чтобы он всё‑таки как‑нибудь не образумился, в него вселяется гордыня, ему показывается величие этой его безбожной, плотской жизни, его начинает диавол услаждать побрякушками, которые кажутся ему, в его плотском ослеплении, величием мира.
Читайте Евангелие сердцем, и вы узрите там истинное величие.
Вот в сегодняшнем евангельском чтении говорится о великой тайне, столь непонятной, столь чужой и безумной для людей, живущих в диавольском ослеплении.
Разумею то, что говорится о"духе немом и глухом".
Видимый мир — сон, невидимый, не подлежащий никакому сомнению — действительность.
То, что мы можем изменить, слушать и ощущать нашей рукой, видеть глазами, — это, может быть, мечта, но то, что невидимо для наших глаз, мы не можем ощущать руками, но что видит человеческое сердце, — это есть непреложная правда, непреложная истина. Истина и правда есть Господь Бог.
Истина и правда есть душа бессмертия в нас. Истина и правда, что диавол всячески хочет погубить нас.
Истина и правда, что наша жизнь окружена врагами нашего спасения — духами злобы, бесами, всячески толкающими нас к гибели.
Тайна этого потустороннего и непостижимого для разума, но видимого духовными очами мира, — она и здесь, в этом евангельском чтении, приоткрывается для нас:"Сей же род изгоняется только молитвою и постом", — сказал Господь (Мф. 17, 21). Сколько злых сил демонских торжествует от того, что из нашей жизни уходит молитва и почти ушёл пост.
Какое торжество над духовной жизнью человеческой, когда подрезаются эти два крыла, возносящие человека над его мирским, плотским бытием! Как можем подняться к небу без этих крыльев? Как не восторжествовать демонам? Мы все жаждем веры, все мы говорим:"Верую, Господи, помоги моему неверию". Мы все хотим спастись. У нас, верующих, не отпавших от веры, не ушедших в бесовскую мирскую жизнь, ещё пребывающих в разуме, ещё не подпавших под власть диавола, — у всех нас есть эта надежда на спасение. Но как же не надеяться, если мы не придём в разум, не вернемся к молитве и посту?
Без молитвы, без поста нельзя строить внутреннюю свою жизнь.
Нынешнее евангельское чтение об укреплении веры, о торжестве в нас духовного начала жизни приводит нас к откровению Божию о посте и молитве.
Не для того только существуют эти слова, чтобы о них говорить с амвона в церкви, а для того, чтобы мы, по своим комнатам уйдя отсюда, начали жить так, как нас тому учит, как нам повелевает Господь.
Аминь.
7 апреля 1927 г.
За Литургией
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Какой великий праздник, какое лучезарное торжество — торжество свободы, не призрачной, мирской, а истинной Божественной свободы!
А мир борется и думает, что стремится и достигает какого‑то освобождения!
В мире рушатся троны и воздвигаются новые, рушатся державы и встают новые государства, всё время меняется образ жизни мирской. Но над всеми этими переменами стоит один владыка, который делает их пустой сменой различных форм одного и того же рабства. Этот владыка — смерть.
Когда смерть сжимает в руке своей вселенную, какой призрачной, какой пустой должна представляться борьба за какую‑то свободу!
Но истинная Божественная свобода возвещена была миру в Назарете Пресвятой Деве Марии, когда Ангел возвестил:"Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою!"и когда предрёк Ей, что от неё родится Сын Божий.
Вот эту радостнейшую, великую весть об истинном освобождении мира мы ныне и празднуем, ныне и торжествуем. Как же нам не торжествовать, когда ныне смерть повергается в прах! Когда веруем, когда знаем, что воистину освобождена жизнь ныне от порабощающего жизнь мира и нас дыхания смерти. И как нам не возвеличивать и не славословить Божию Матерь, сей великой тайне послужившую. И воистину православие всё проникнуто этим благоговейным восхвалением Божией Матери.
Божия Матерь, принёсшая миру через воплощение Сына Божия освобождение от смерти, Сама как бы вошла в каждое движение нашей жизни.
И как это понимает, как это чувствует верующий русский народ.
Как он чувствует близость сию Божией Матери, Которая, как истинная мать, сопровождает, оберегает покровом Своим святым, осеняет его жизнь.
И ныне, в этот лучезарный православный праздник, хочется собрать все славословия Божией Матери в единую хвалебную песнь!
Аминь.
7 апреля 1927 г.
На парастасе в день второй годовщины смерти Святейшего Патриарха
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Что будет с Церковью, если умрёт Патриарх Тихон? Вот та мысль, которая два года назад неотступно стояла перед каждым, кто жил жизнью Церкви.
Я видел Святейшего Патриарха за две недели до его смерти в лечебнице, где он уже не принимал и куда я был допущен только потому, что было важное и неотложное дело, касающееся Крестовоздвиженского храма.
Когда я вошёл в комнатку лечебницы и увидел Святейшего Патриарха, стоявшего около кресла, эта же мысль помимо воли пронеслась в мозгу:"Что будет с Церковью, когда умрёт Святейший Патриарх?"
Когда мы все присутствовали на приснопамятных похоронах Святейшего Патриарха, где тысячи, десятки тысяч людей сошлись для того, чтобы со слезами поклониться его праху, и когда похороны превратились в великое торжество Православия, эта мысль владела всеми:"Что будет с Церковью после смерти Патриарха?"Почему же возникал этот вопрос, почему каждый чувствовал, что со смертью Святейшего совершается какое‑то грозное событие в Церкви? Для многих это было решительно непонятно, потому что Святейший Патриарх Тихон не был для них такой личностью, которая держала бы в железных руках Церковь. И в то же время решительно все понимали и сознавали, что со смертью Святейшего Патриарха что‑то рухнуло, что‑то делается опасное, что‑то ушло такое, что заставляет со страхом думать о будущем Церкви.
На Соборе три кандидата было на патриарший престол, трое было избранников, но перст Божий указал быть Святейшему Тихону.
Как много было разочарований, сколько было сомнений в верности этого способа избрания единого из трёх кандидатов после молитвы по жребию. Где‑то гнездилась мысль, что это ошибка, что это не перст Божий, ибо по–человечески оба первые кандидата, особенно первый, были более прославлены среди людей и казались более подходящими для занятия престола патриаршего.
Но истинно, истинно перст Божий указал на Тихона как на Патриарха русского.
Во время жизни Патриарха и после его кончины много досужих умов выискивали всевозможные ошибки в деле его управления Церковью. Находились люди, которые считали себя гораздо умнее Святейшего Тихона, им казалось, что вот, если бы им дано было управление Церковью, они бы сумели не сделать тех ошибок, которые делал он. Сколько было, есть, да и будет вот таких критиков деятельности Святейшего Патриарха.
Пришёл к нему однажды священник из Тверской епархии и"как дважды два четыре"доказал, что нужно поступить вот так, а не так, как поступал Святейший. И после этого доказательства, такого ясного, такого емкого, такого исчерпывающего, Святейший засмеялся и сказал:
— Ты смотришь ведь со своей тверской колокольни, а я смотрю с всероссийской.
Вот эти‑то умные люди, критикующие и"как дважды два четыре"доказывающие различные ошибки Святейшего Патриарха, — они всё смотрят с колокольни своих умных голов, а у Святейшего Патриарха была совсем особая мудрость, та благодатная мудрость, которая решает вопросы иной раз вопреки"дважды два четыре", и решает их так, что они становятся выражением истинного духа Церкви
Провести церковный корабль, сохранив его не внешне (это было не во власти Патриарха), а в смысле внутреннем без распада в то время, когда каждый считает себя настолько умным, чтобы непременно жить по–своему, когда столько храмов, где хотят жить, руководясь не правилами Церкви, а своим умом…
В такое время соблюсти Христову Церковь в том единстве, в каком её соблюл Святейший Патриарх, — это можно было сделать только той великой мудростью, которая даётся благодатью Божией.
Не за талант администратора, не за личные дарования даётся такая мудрость — она даётся совсем за другие заслуги и Совершенно иными путями.