Страница 50 из 163
"Сердце христианское, приняв что‑либо Божественное, не требует ещё другого со стороны убеждения в том, точно ли сие от Господа; но самым тем действием убеждается, что оно небесное, ибо ощущает в себе плоды духовные: любы, радость, мир и проч.".
Если вы откроете Евангелие и прочтёте то, как учил Господь, и если вы откроете самую мудрую книгу, написанную человеком, то вы сразу увидите разницу, не в качестве только, но в существе самого учения.
Иисус Христос не доказывает истин. Он о них свидетельствует, ибо каждое евангельское слово есть истина. И посему Спаситель на вопрос Пилата:"Что есть истина?" — не ответил ему, ибо перед ним стояла Сама истина, свидетельствовавшая о Себе, а он своим развращённым мирским разумом искал истины от разума, которую бы доказали всевозможными хитрыми доказательствами.
"Кто переносит болезнь с терпением и благодарением, тому вменяется она вместо подвига или даже более".
В каждом событии жизни человек веры, живущий для вечности, понимающий, что цель его земного бытия заключается во внутреннем устроении бессмертной души, человек веры в каждом событии жизни видит для себя нечто, что должно дать положительное для души
Каждое событие: и приятное, и неприятное, и скорбное, и радостное — освещается этим внутренним смыслом, ибо оно всегда связывается для человека веры с этой единственной задачей его земного существования — устроить свою душу достойно, дабы она стяжала своё спасение.
Вот и болезни человеческие — они по–мирскому печаль, они по–мирскому какое‑то бессмысленное и злое несчастье, от которого нужно как‑нибудь поскорее отделаться, чтобы вновь начать жить так же, как и до болезни.
Совершенно иное для человека веры. Когда человек веры испытывает телесную немощь, он хочет продлить свою жизнь вовсе не для того, чтобы после болезни совершенно так же жить, как жил и до болезни, а для того, чтобы, вразумившись болезнью, дальнейшую жизнь прожить для устроения души.
"А для того, чтобы так переносить болезнь, нужно переносить её с терпением, принять её, как путь, и тогда, — говорит преподобный Серафим, — болезнь вменяется Господом вместо подвига и даже более".
"Проходя путь внутренней и умосозерцательной жизни, не должно ослабевать и оставлять оного потому, что люди, прилепившиеся ко внешности и чувственности, поражают нас противностью своих мнений в самое чувство сердечное и всячески стараются отвлечь нас от прохождения внутреннего пути, поставляя нам на оном различные препятствия. А потому никакими противностями в прохождении сего пути колебаться не должно".
Вот слова всегда своевременные для людей, вступающих хоть сколько‑нибудь на путь внутренней духовной жизни. Они указывают им, что всегда было то же: когда человек начинал жить по–иному, чем живёт мир, сейчас же всё вокруг него стремилось положить этому пути предел. Ибо врагу спасения человека не может не быть в высшей степени неприятно, что человеческая душа, которая шла тем самым путём гибели, которым идёт большинство, вдруг стала сворачивать совсем на другую дорогу спасения, по которой идут немногие.
Враг спасения нашего начинает чинить нам всевозможные препятствия. Человек и сам не знает, откуда вдруг у него появляется то, чего раньше никогда не было в его разуме и сердце и душе; вдруг появляются и внешние препятствия, которых он совершенно не мог ждать, и, главное, является чувство уныния, которое самое страшное в деле нашего спасения. Является мысль, что из этого ничего не выйдет, что люди все живут иначе и неужели, дескать, я, вставший на этот путь, один только прав?
И многое, многое другое, такое злое, лукавое и отравляющее, сумеет сказать враг человеческой душе.
"Мой сын, — говорит один человек на исповеди, — верующий, а в церковь не ходит". — "Почему же?" — спрашиваю. — "Да на людей глядя".
Вот эти ужасные слова, обмирщающие человека и заставляющие его, как все, глядя на людей, идти к гибели. И всё это делал, делает и будет делать враг спасения нашего.
Но преподобный Серафим и богоносные отцы наши освещают нам путь светом своей благодати.
Мы видим, где наш враг, и не хотим его слушать.
Аминь.
БЕСЕДА СЕМНАДЦАТАЯ
Во имя Отца и Сына и СвятагоДуха!
В Слове Божием говорится:"Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской". И далее:"Горе тому человеку, через которого соблазн приходит"(Мф. 18, 6–7).
Тем более тяжко сознавать, что соблазн иногда приходит через тех, кому надлежит особенно блюсти, чтобы соблазн не пришёл в мир, — я разумею пастырство.
К великому несчастью, защищать пост приходится не только от безбожников, не только от поверхностного понимания мирян, но также и от служителей Церкви — пастырей.
За это время мне уже несколько раз пришлось выслушать на исповеди о том великом смущении, которое испытывают верующие, видя, как на некоторых торжествах после престольных праздников пастыри нарушали Рождественский пост. Мне пришлось слышать ещё более тяжкое, как некий пастырь публично сказал:"Посты, собственно, ерунда".
Дело не наше — судить грехи отдельных людей, каждый из нас за свои грехи будет ответствовать перед Господом, личные грехи — это дело совести человека и дело духовника, но"горе тому человеку, через которого соблазн приходит".
И когда то или иное соблазняющее деяние становится не личным уже грехом, а общецерковным явлением, тогда не только можно, но и должно так или иначе защищать от него соблазняющихся.
И вопрос о посте тем более подлежит защите, что он, во–первых, является действительно необходимейшим делом нашего оцерковления и, во–вторых, потому, что пост решительно уходит из нашей жизни.
Здесь слишком легко соблазнить и слишком легко соблазниться, и посему с особой настойчивостью и горячностью надлежит всем сознающим эту опасность везде и всегда свидетельствовать об обязательности для верующих нести пост.
Как может спрашивать мирян пастырь, соблюдают ли они посты, если он сам его не будет соблюдать, и кто ответствен тогда за это небрежительное отношение к посту?
Как должен чувствовать себя мирянин, который уже уяснил себе необходимость поста, когда перед ним в Рождественский пост пастырь будет есть мясо?
Этот соблазн за собою имеет не личный грех слабости, ибо совсем не так трудно соблюдение поста, а он имеет за собою чрезвычайно глубокие корни — он имеет за собою тот дух, который в существе своём порождает обновленчество.
Обновленчество, как ересь, как антицерковная идея, заключается в принципиальном стремлении к обмирщению Церкви.
Вот потому‑то и надлежит со всей твёрдостью везде противостоять этому обновленческому духу.
О посте преподобный Серафим говорит так:"Подвигоположник и Спаситель наш Господь Иисус Христос пред выступлением на подвиг искупления рода человеческого укрепил Себя продолжительным постом. И все подвижники, начиная работать Господу, вооружали себя постом и не иначе вступали на путь крестный, как в подвиге поста. Самые успехи в подвижничестве измеряли они успехами в посте".
Так рассуждает преподобный Серафим.
Пусть бы прочитал слова сии тот, кто дерзнул сказать:"Пост — ерунда!"
Слова преподобного Серафима выражают истинный церковный взгляд на пост.
А миряне так охотно соблазняются рассуждениями о том, что пост — нечто отжившее, и внешнее, и ненужное.
Решают: а я буду есть молоко, а я — мясо, а я — масло; и каждый ест то, что ему вздумается.
Но спрашивается: когда создавался церковный порядок поста — что же, сидел человек в кабинете и выдумывал, но каким дням что можно есть?
Какое неразумие! Ведь пост создавался в подвижнической жизни, за каждым правилом стоит вековой опыт духовных наших отцов и руководителей и угодников Божиих.
Здесь не каприз, не прихоть, не кабинетная выдумка — здесь опыт, молитва, созерцание, подвиг.
"В той мере, как плоть постящегося, — говорит преподобный Серафим, — становится тонкою и лёгкою, духовная жизнь приходит в совершенство и открывает себя чудными явлениями".
Здесь опять искушающая мирская мысль: пост имеет смысл, когда это подвиг, подобный подвигу преподобного Серафима, питавшегося годы сниткою, когда тело становится тонким и лёгким, когда человек восходит через пост к Богосозерцанию. А мы, дескать, мы‑то — не всё ли равно, что нам поесть, какие мы подвижники?
Если мы не можем любить ближнего своего, как самих себя, — значит ли это, что мы должны хватать его за горло, и если мы не можем отказать ближнему последнюю рубашку, — значит ли это, что мы должны грабить, и если перед нами, перед нашими очами, стоит идеал христианской жизни, до которого нам не подняться, — значит ли это, что мы должны жить, как безбожники?