Страница 149 из 163
У человека из подполья целая философия, философия злости, которая рисует ему всю жизнь как бессмысленную каменную стену, об которую люди разбивают свои головы. Стена эта — "природные условия". Те неизбежные"законы", которые заставляют человека зачем‑то родиться и зачем‑то жить. Им надо подчиняться. Это ясно, как дважды два четыре. Но человек из подполья иначе, с точки зрения вечности и добра, не может понять жизнь, — а"в каменной стене"не может найти"успокоения". Отсюда и вся"злость"его.
"Как будто такая каменная стена и вправду есть успокоение, — пишет он, — и вправду заключает в себе хоть какое‑нибудь слово на мир, единственно только потому, что она дважды два четыре. О, нелепость нелепостей! То ли дело всё понимать, всё сознавать, все невозможности и каменные стены; не примиряться ни с одной из этих невозможностей и каменных стен, если вам мерзит примиряться; дойти путём самых неизбежных логических комбинаций до самых отвратительных заключений на вечную тему о том, что даже и в каменной‑то стене как будто чем‑то сам виноват, хотя опять таки до ясности очевидно, что вовсе не виноват, и вследствие этого, молча и бессильно скрежеща зубами, сладострастно замереть в инерции, мечтая о том, что даже и злиться, выходит, тебе не на кого; что предмета не находится, а может быть, и никогда не найдётся, что тут подмен, подтасовка, шулерство, что тут просто бурда, — неизвестно что и неизвестно кто, но, несмотря на все эти неизвестности и подтасовки, у вас всё‑таки болит, и чем больше вам неизвестно, тем больше болит!
— Ха–ха–ха! Да вы после этого и в зубной боли отыщете наслаждение! — воскликнете вы со смехом.
— А что ж? и в зубной боли есть наслаждение, — отвечу я. — У меня целый месяц болели зубы; я знаю, что есть. Тут, конечно, не молча злятся, а стонут; но это стоны не откровенные, это стоны с ехидством, а в ехидстве‑то и вся штука. В этих‑то стонах и выражается наслаждение страдающего…" 20
Для человека из подполья всё, что переживает человеческая душа, — это мучительная, бессмысленная зубная боль, со стоном, со злостью и больным наслаждением от собственной своей боли.
Какова философия — такова и жизнь.
И во второй части Достоевский показывает, как живёт человек из подполья.
Всё та же бессмысленная, самодовлеющая, до сладострастия доходящая злость.
Достаточно вспомнить главный эпизод этой"жизни". Человек"из подполья"приехал к проституткам. Пьяный, в угаре, после нелепой и дикой истории. Почти в беспамятстве. Он очнулся на постели и увидал около себя"два открытые глаза, любопытно и упорно"его рассматривающие. Ему"ярко представилась нелепая, отвратительная, как паук, идея разврата, который без любви, грубо и бесстыже, начинает прямо с того, чем настоящая любовь венчается".
И вот он начинает разговор с этой"Лизой". Он расспрашивает её, кто она, откуда. И вдруг начинает рассказывать ей"истории"… Он видел, как хоронили проститутку, и подробно, точно не замечая впечатления, он мучает несчастную девушку, подробно и ярко рисуя ей будущность каждой"такой", как"она"…"Картинками‑то"её этими! — думает"человек из подполья". И действительно, доводит её своими картинками до ужаса, а задушевным своим тоном трогает её сердце. Но это шалости злого паука. Лиза доверчиво приходит к нему на дом, как к человеку. И он надевает личину человека, и когда видит, что девушка готова окончательно ему поверить, он грубо и грязно сходится c ней, как с проституткой. После дикой сцены Лиза, вся уничтоженная, окончательно сбитая с толку, уходит домой, а подпольный человек до того зол и подл, что, для окончательного и безобразного её унижения, всовывает в руки пятирублёвую бумажку.
" — Прощайте, — проговорила она, направляясь к двери.
Я вдруг подбежал к ней, схватил её руку, разжал её, вложил… и потом опять зажал. Затем тотчас же отвернулся и отскочил поскорей в другой угол, чтоб не видеть, по крайней мере…
Я хотел было сию минуту солгать — написать, что я сделал это нечаянно, не помня себя, потерявшись, сдуру. Но я не хочу лгать и потому говорю прямо, что я разжал ей руку и положил в неё… со злости" 21.
А когда Лиза ушла и он нашёл на столе"смятую синюю пятирублёвую бумажку", которую она успела выбросить, он побежал за ней на улицу, чтобы"упасть перед ней, зарыдать от раскаяния, целовать её ноги, молить о прощении".
Но вернулся назад. Он задал себе вопрос:"не лучше ль будет, если она навеки унесёт теперь с собой оскорбление?"И ответил:"Оскорбление, — да ведь это очищение; это самое едкое и больное сознание!"
И с этим ответом остался. Хотя"чуть не заболел тогда от тоски".
Ещё более страшную бездну души человеческой показал Достоевский в образе Раскольникова.
Если в"Записках из подполья"человек превратил себя в жалкого червя, а весь беспредельный мир Божий — в подполье: забился в душную, смрадную"подпольную"яму — и замер в ней в своей сладострастной озлобленности, — то в"Преступлении и наказании"пред нами человек, захотевший своё я, свою волю поставить высшим законом мира, захотевший личность свою возвести на степень божества: жизнь и её правила и принципы — всё зависит от его желания. Он властелин её. Бог её.
Раскольников — проповедник"человека–Бога".
Но этот человек–Бог — не всякий человек. Он ещё должен явиться. А для этого прежде всего надо захотеть. Надо"посметь"свою волю поставить выше всего."Не побояться", если твоё желание встретит на пути препятствие, устранимое убийством, — даже убить человека.
И Раскольников действительно убивает человека. Старуху–ростовщицу. Не потому убивает, что хочет её"ограбить", а для принципа, из идеи. Чтобы"осмелиться". Учение Раскольникова оновом человеке, которому будет всё позволено, потому что он будет царь и Бог, имеет очень много общего с появившимся через несколько десятков лет после"Преступления и наказания"учением Ницше о"сверхчеловеке"."Люди, — говорит Раскольников, — по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть, имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. По–моему, они и обязаны быть послушными, потому что это их назначение, и тут решительно нет ничего для них унизительного. Второй разряд, все преступают закон, разрушители или склонны к тому, судя по способностям.<…>Если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по–моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь".
И всё это надо для того, чтобы наконец явился человек–властелин. Только для этой высшей цели имеет смысл существование всех обыкновенных, маленьких людей.
"Огромная масса людей, материал, для того только и существует на свете, чтобы наконец, через какое‑то усилие, каким‑то таинственным до сих пор процессом, посредством какого‑нибудь перекрещивания родов и пород, понатужиться и породить наконец на свет, ну хоть из тысячи одного, хоть сколько‑нибудь самостоятельного человека" 22.
Идейное,"головное","теоретическое"убийство Раскольникова — противоречит его сердцу. И он страдает поистине голгофскими страданиями. И сердце, в конце концов, берёт верх. Он говорит о своём преступлении сначала любимой девушке, Соне, потом следователю и принимает наказание как искупление за свой грех.
В Раскольникове до последних пределов, до ужасающих крайностей доведено поклонение перед"человеческой личностью". Достоевский никогда не останавливался на полдороге, всегда идею доводил до последней черты, не боялся заглядывать ни в какие бездны, которые за этой чертой открывались.
И он показал со всей ужасающей реальностью — куда ведёт человеческую душу провозглашение себя, своего желания, своей воли высшим мерилом всего. Ведёт к преступлению. К страшному надрыву, к безмерным страданиям человеческим.
--------
Но самый трагический, самый глубокий тип Достоевского — Иван Карамазов.
Не только в русской, но и во всемирной литературе нет"такой силы атеистических выражений", как в Иване Карамазове.