Страница 147 из 163
Но если он не был таким замкнутым, как в годы юности, то всё же он был не менее одинок.
Достоевский чувствовал себя, по своему духовному складу, совершенно"самобытным", и как ни велики были его симпатии к отдельным представителям литературы, особенно к Белинскому, всё же он ясно сознавал в себе нечто такое, что мешало настоящему внутреннему сближению. Даже"общественные"увлечения не могли вполне сблизить Достоевского с той интеллигентской средой, в которой он жил. Он увлекался и идеями социалистическими, и проповедью Жорж Занд, — но было нечто такое в душе его, глубоко скрытое от всех и даже для самого Достоевского тогда ещё не ясное, что разделяло его со всеми, — это было его религиозное отношение к жизни.
Уже тогда, на первых ступенях жизни, ему приходилось со слезами на глазах защищать в кружках Христа от разных нападок.
Достоевский был по душевному своему складу народен, и поскольку окружавшая его интеллигенция оторвалась от духа народного, она была чужда и ему.
Неизвестно, какое бы дальнейшее направление приняла личность и деятельность Достоевского, если бы он беспрерывно продолжал свою жизнь в Петербурге. Осталась ли бы его"самобытность"в нетронутом виде, или видоизменилась бы под действием постоянных окружающих влияний, нашёл ли бы он"народную правду", правду религиозную, или принял бы правду атеистической интеллигенции, — неизвестно. Но жизнь его в Петербурге резко была оборвана каторгой, окрасившей всю его"биографию"ореолом мученичества и давшей совершенно особое направление его творчеству.
--------
Через два дня после прочтения смертного приговора на Семёновском плацу Достоевского отправили в Сибирь.
Любимый старший брат Фёдора Михайловича, Михаил, получил разрешение проститься с ним.
"Смотря на прощанье братьев Достоевских, всякий заметил бы, что из них страдает более тот, который остаётся на свободе в Петербурге, а не тот, кому сейчас предстоит ехать в Сибирь на каторгу. В глазах старшего брата стояли слёзы, губы его дрожали, а Фёдор Михайлович был спокоен и утешал его.
— Перестань же, брат, — говорил он, — ты знаешь меня, не в гроб же я уйду, не в могилу провожаешь, — и в каторге не звери, а люди, может, ещё и лучше меня, может, достойнее меня… Да мы ещё увидимся, я надеюсь на это, — я даже не сомневаюсь, что увидимся…<…>А выйду из каторги — писать начну. В эти месяцы я много пережил, в себе‑то самом много пережил, а там, впереди‑то, что увижу и переживу, — будет о чём писать…
Можно было подумать, что этот человек смотрел на свою будущую каторгу точно на какую‑нибудь поездку за границу" 10.
До Тобольска Достоевского везли, в Тобольске заковали в кандалы и отправили пешком. В этом же городе произошла его встреча с жёнами декабристов, которые упросили начальство разрешить свидание. Достоевскому дали они в дорогу Евангелие, с которым он пробыл на каторге четыре года, а потом не расставался всю жизнь.
На каторге Достоевский попал в наиболее тяжёлый, второй разряд каторжан, под военное начальство.
Работы состояли в обжигании и толчении алебастра, в верчении точильного колеса и разгребании снега.
Достоевский не любил рассказывать другим о тех страданиях, которые пришлось пережить ему на каторге. Но несомненно, что страдания эти были очень велики, если даже не принимать в соображение слухи о жестоком с ним обращении острожного начальства. Достоевский был слабого здоровья, нервный и впечатлительный. Каторга выхватила его из кипучей жизни, перед ним открывалась широкая и светлая дорога. После Петербурга попасть в Омск, вертеть точильное колесо, вместо пера держать на своих руках кандалы, — всё это должно было пережиться не легко. Надо иметь в виду, что каторга того времени соответствовала всему духу николаевского царствования и потому по строгости не может быть сравнена даже с современной каторгой. Ни о какой писательской работе, разумеется, не могло быть и речи. Даже книги и те не допускались совершенно. Положение Достоевского отягчалось ещё тем, что среди товарищей по заключению долгое время к нему было явно враждебное отношение. По словам самого Достоевского, ему надо было почти два года просидеть в остроге, чтобы приобрести расположение некоторых из каторжан. Главная причина этого нерасположения заключалась в том, что Достоевский был дворянин,"барин"по–ихнему, и арестанты язвили его презрением и насмешками. А кроме того, общее недоверие к людям, которое очень обостряется в тюрьме.
Например, Достоевский охотно брался за физические работы, он видел в работе на свежем воздухе единственное спасение для своего здоровья. Арестанты же усматривали в этом желание выслужиться у начальства.
Что стоила Достоевскому каторга, можно видеть из того, что он вынес из неё страшную падучую болезнь.
Яркую картину своего душевного состояния в остроге рисует Достоевский, рассказывая о последнем годе заключения:
"Этот последний год почти так же памятен мне, как и первый, особенно самое последнее время в остроге.<…>Помню, что в этот год, несмотря на всё моё нетерпение поскорей кончить срок, мне было легче жить, чем во все предыдущие годы ссылки. Во–первых, между арестантами у меня было уже много друзей и приятелей, окончательно решивших, что я хороший человек.<…>Были, однако, и личности суровые и неприветливые до конца, которым, кажется, тяжело было сказать со мной слово — Бог знает отчего. Казалось, между нами стояла какая‑то перегородка.
В последнее время я вообще имел больше льгот, чем во всё время каторги. В том городе между служащими военными у меня оказались знакомые и даже давнишние школьные товарищи. Я возобновил с ними сношения. Через них я мог иметь больше денег, мог писать на родину и даже мог иметь книги. Уже несколько лет я не читал ни одной книги, и трудно отдать отчёт о том странном и вместе волнующем впечатлении, которое произвела во мне первая прочитанная мною в остроге книга. Помню, я начал читать её с вечера, когда заперли казарму, и прочитал всю ночь до зари. Это был номер одного журнала. Точно весть с того света прилетела ко мне; прежняя жизнь вся ярко и светло восстала передо мной, и я старался угадать по прочитанному: много ль я отстал от этой жизни? много ль прожили они там без меня, что их теперь волнует, какие вопросы их теперь занимают?…
Поступил я в острог зимой и потому зимой же должен был выйти на волю, в то самое число месяца, в которое прибыл. С каким нетерпением я ждал зимы, с каким наслаждением смотрел в конце лета, как вянет лист на дереве и блекнет трава в степи.<…>Сердце моё начинало подчас глухо и крепко биться от великого предчувствия свободы".
Когда наступил последний день, Достоевский утром стал прощаться с арестантами:"Много мозолистых, сильных рук протянулось ко мне приветливо. Иные жали их совсем по–товарищески, но таких было немного. Другие уже очень хорошо понимали, что я сейчас стану совсем другой человек, чем они. Знали, что у меня в городе есть знакомство, что я тотчас же отправлюсь отсюда к господам и рядом сяду с этими господами, как ровный. Они это понимали и прощались со мной хоть и приветливо, хоть и ласково, но далеко не как с товарищем, а будто с барином. Иные отвёртывались от меня и сурово не отвечали на моё прощание. Некоторые посмотрели даже с какою‑то ненавистью" 11.
Достоевский вышел из острога в конце февраля 1854 года.
4 года каторжных работ были тяжёлым крестом его жизни. Но сам Достоевский не роптал за этот крест. Больше того, он считал, что без каторги, может быть, и не вышел бы на свой настоящий путь.
Во всяком случае несомненно, что в ссылку пошёл один человек, а вернулся другой: такой громадный духовный переворот свершился в Достоевском за 4 года.
От прежних увлечений западными общественными идеями не осталось следа. Он вынес из тюрьмы прежде всего веру в Христа и веру в народ.
От народа"я принял вновь в мою душу Христа, — говорит Достоевский, — Которого узнал в родительском доме ещё ребёнком и которого утратил было, когда преобразился, в свою очередь, в"европейского либерала"" 12.
Как это ни странно с первого взгляда, но именно на каторге, именно среди"преступников","отверженных", закованных в цепи, он понял во всей полноте дух русского народа и народноепонимание Христа. И поняв народ, — пред ним преклонился. Каторга дала ему те новые общественные идеалы, которые потом он с такой силой развивал в"Дневнике писателя".
Но ещё более глубокое значение имела тюрьма для Достоевского в другом отношении.
Она раскрыла ему образ человеческий в униженных и оскорблённых. Научила его любить нищих. Направила его творчество на самые глубокие начала человеческого духа.
Как ни ужасен был путь, по которому пришлось идти Достоевскому, он сумел претерпеть до конца, сумел выйти из тюрьмы не сломленным, а возрождённым.