Страница 145 из 163
Где же ключ к пониманию этой чудовищной психологии? Понять её, значит понять целую своеобразную полосу нашей интеллигентской жизни, которая нашла своё яркое выражение в Чуковском.
------
В"Рус. мысли", насколько помню, в статье З. Гиппиус, приводилось любопытное признание одного"молодого критика".
— Ничего мы не хотим и ничего не желаем. Только раньше говорили мы это с лихостью, а теперь с тихостью.
Вот в этом и заключается вся суть дела.
У нас расплодилось невероятное количество людей, которые ничего, по крайней мере определённого, не хотят и ничего не желают. У этих людей нет"живого сердца"потому, что живое сердце всегда чего‑нибудь хочет, в сильных"желаниях"и проявляется его"жизнь".
Людям таким ничего больше не остаётся, как"зубоскалить", чтобы заглушить в себе неминуемую тоску, чтобы как‑нибудь заполнить своё время.
Мёртвая, бессильная душа у них. Плачут они без страданья, смеются без радости. Трагедию превращают в оперетку.
И о чём бы ни говорили, чтобы скрыть бездушие своё, всё"принаряжают"в шутовской колпак.
А когда у такого человека обнаруживается способность писать и уменье острить — он превращается в"литературного критика", в К. Чуковского.
Ходит покойник между живыми и острит без конца".
Укажите мне, хоть одну статью К. Чуковского, где бы, без всякой оперетки, человек заговорил о своём"святое святых", о том, чего он действительно хочет и во имя чего он живёт. Нет у него никаких положительных взглядов, никаких определённых сильных желаний."Посмотрите, как беспомощен и безнадёжно слаб он, едва только захочет выразить хоть тень живого чувства".
Мы знаем, куда вели, чем болели, каким идеалам служили Белинский, Добролюбов, Писарев и Михайловский. Но куда идёт и куда зовёт К. Чуковский — не знаю ни я, никто другой, ни наконец, сам Чуковский.
"Ничего не хочу, ничего не желаю"…
При таком отсутствии"руководящих"идей, руководящих чувств, — талантливый критик, обладающий остроумием и умением схватывать отрицательные стороны, превращается в разрушительную динамо–машину, которая для потехи и для заполнения праздного времени бьёт правых и виноватых, лишь бы побольней да"позабавней".
Я сказал уже, что Чуковский — тип. Что это целое своеобразное"явление"нашей жизни.
К. Чуковский — тоже в своём роде вожак известной части общества, таких же, как он, ничего не"желающих", таких же"живых покойников", только не умеющих канканировать и острить, как он.
Открыл ли К. Чуковский русскому обществу хоть одно новое дарование? Помог ли он увидать хоть в одном писателе положительные черты? Бывало, что он"хвалил", но всегда изумительно"беспомощно и слабо"
Отсутствие руководящей идеи придаёт критике К. Чуковского случайный характер. Он может сегодня возвести на пьедестал то, что обольёт помоями завтра. Нет у него ничего"заветного", никаких"живых"привязанностей. И в конце концов, вы начинаете думать: от Чуковского можно всего ожидать. От"приёмов литературной критики"это идёт дальше: к вопросу о простой добросовестности. И здесь то же отсутствие принципов, полнейшая расшатанность, граничащая с хулиганством, — опять‑таки лишь бы побольней да позабавней.
Такова выходка против"Соврем. мира". Не мог же, в самом деле, Чуковский не знать, что делает гадость.
Конечно, знал.
Ну, мол, и пусть! Мне‑то что. Очень нужно! Хлестко — и достаточно.
Чуковский страшен только потому, что в нём отразилась эта мёртвая, смеющаяся, бездушная, ничего не желающая, толпа людей, шумно и нагло ворвавшаяся во многострадальную русскую жизнь. И там, где люди благоговейно молчали, или плакали кровавыми слезами, или смеялись сквозь слёзы, — они начали развязно покатываться с хохоту, острить направо и налево и, заглушая похоронный марш, взявшись за руки и приплясывая запели:
Pif! paf! рan
En avant!
Le pied leste
Et du geste!
В Чуковском отразилась не вся наша жизнь, и даже не центральная и наиболее глубокая её полоса, как она отражалась во"властителях дум"прежних поколений, — а только наиболее шумная и крикливая по внешним своим проявлениям, и пустая, мёртвая по внутреннему своему содержанию.
Даже вернее сказать отразилась не"жизнь", а одно только"весёлое кладбище".
------
Какое же"значение"К. Чуковского?
Глубоко отрицательное.
Бесспорно, он талантлив. Но талант — "сила". Значение определяется не самым фактом существования, а тем, на что она направляется.
При таком внутреннем нигилизме, как у К. Чуковского, чем талант сильней, тем"деятельность"более отрицательна.
Фарс, оперетка, балаган — страшны не тем, что там говорят"сальности", — они страшны пошлостью. Страшны тем, что самые серьёзные вопросы, самые трагические положения — превращают в балаганную потеху.
И К. Чуковский страшен не тем, что он проповедует"безнравственные идеи", а тем, что он смеётся тлетворным, опереточным своим смехом надо всем с плеча.
Естественно, создался у него даже особый метод совершенно"внешней"критики.
Этот метод даёт широкий простор осмеивать всех, кто попадёт под руку.
Он состоит в искусном, до виртуозности подборе отдельных фраз, предложений и даже слов. Так можно"разделать"кого угодно и сколько угодно: по заслугам г. Вербицкую, а уж заодно и Максима Горького, если понадобится, то и Куприна, и Андреева, и Арцыбашева, а то, коли подвернулся под руку, то и Пушкина, и Толстого, и Достоевского.
К. Чуковский говорит про Кузьмина, что его проклятие — вечная полуулыбка. Нет, это проклятие самого Чуковского. Если он даже захотел бы заплакать или молиться, — улыбка, тлетворная, опустошающая отравила бы и то и другое. Попробовал раз К. Чуковский заговорить о"молитве", написал статью о Шевченко, но не удержался, расплылся в широкую, лубочную, страшную улыбку скомороха, и подчеркнул, что Шевченко был"лыс, как арбуз", и пьян… А когда ему сказали, что улыбка неуместная, — отшутился:
— Да разве я его лысого меньше люблю? И давно ли гении обязаны делаться членами общества трезвости? И литературные критики — Челышевыми?
И вот свою"проклятую"улыбку, часто меткое и ещё чаще грубое остроумие, внешнее, праздное, бездушное зубоскальство — К. Чуковский капля за каплей вливает в душу неустойчивого, расшатанного русского общества.
Он приучает к самым серьёзным вопросам подходить с опереточным настроением, пошло хихикать над самыми задушевными человеческими переживаниями, он не развенчивает, не обличает, любимейших современных русских писателей, — но он превращает их в опереточных"обманутых мужей", — и заражает своим тлетворным смехом молодое поколение.
Читая статьи К. Чуковского, молодёжь учится не тому, чтобы добросовестно и глубоко разбираться в искусстве и в той жизни, которая является его содержанием, она учится подмечать внешнее смешное, несущественное, анализ заменять подтасовкой слов, критику каламбуром, чувство негодования легкомысленным, ни к чему не обязывающим смехом.
К. Чуковский упрекает молодёжь, что она читает Вербицкую.
Но наполовину лежит это на совести самого Чуковского. Он больше других критиков"отучает"эту молодёжь разбираться в литературных явлениях, потому что своим безудержным балагурством всё сваливает в одну кучу, надо всем издевается и над Вербицкой, и над Куприным одинаково.
К. Чуковский порождение своей эпохи, но, являясь"выразителем"для одной её полосы, он является"разрушителем"для другой здоровой, не заражённой половины. Наше время нуждается в людях твёрдых, знающих определённо свои цели и задачи и упорно идущих своей дорогой.
Что, если бы Чуковский встретился с Белинским? Каким бы неистовым гневом, сожигающим в пепел, ответил бы Белинский на этот бездушный смех"весёлого покойника".
Чтобы исчезли критики–мертвецы, — надо, чтобы явился новый Белинский. Чтобы спасти общество от тлетворного смеха, — надо, чтобы над ним кто‑нибудь смог поднять огненный меч пророческого гнева.
Жизнь Ф. М. Достоевского
--------------------
Публикуется по: Свенцицкий В. Жизнь Ф. М. Достоевского. М.: Народное изд–во, 1911. 77 с. Тираж 3000 экз. Ц. 7 коп.
--------------------
По делу революционера Петрашевского 21 человек был приговорён к смертной казни через расстреляние 1.
На Семёновском плацу воздвигнут был эшафот. Осуждённых привязали к столбам и предложили исповедаться. Затем началось чтение смертного приговора. Приговор был прочитан почти до конца: осталось непрочитанным только последнее слово.