Спор о Cофии

Подход к разбору учения о.С.Булгакова у м.Сергия совершенно обратный тому, какой ему приписывается в «Докладной записке»: м.Сергий именно не намерен останавливаться на «частных противоречиях» догматов, а желает прежде всего указать на основное начало, ложный в основе, нецерковный характер учения о.С.Булгакова, чтобы затем на примере нескольких основных положений православной догматики наглядно показать, как понимание догматов Церкви извращается этой ложной установкой мысли.

§2. о.С.Булгаков горячо отвергает упрек м.Сергия в нецерковности мысли и, прежде всего, в том, что «как истый интеллигент, он смотрит на церковное предание несколько свысока, как на ступень уже пройденную и оставшуюся позади». О. С.Булгаков указывает, что, наоборот, как раз священное предание он считает самым важным догматическим основанием Православия. Но в дальнейшем тут же обнаруживается, что именно он разумеет под преданием Церкви. «Нет ни одного исследования, — говорит он, — по которому я не привлекал бы к рассмотрению всего содержания церковного предания, насколько оно было мне доступно, в разных его образах: святоотеческого, литургического, иконографического и т. д., я это делал не только по долгу научной совести, но прежде всего из чувства послушания Церкви, ища подлинного предания, стремясь расслышать его настоящий голос. Разумеется, при этом неизбежна и необходима известная критическая работа отбора и различения» (с.27).

Вот что понимает о.С.Булгаков под преданием Церкви: не таинственный ток ведения тайны, неиссякающий в Церкви и сообщаемый Духом Святым Ее членам, а просто «памятники церковной культуры», если можно так выразиться, мертвый сам по себе материал, т. е. не Предание, а то, что в той или иной мере создавалось Преданием, не самую реку, а те пески, хотя бы и золотые, которые она отлагает в своем течении [6]. Если так понимать предание Церкви и все же считать при этом, что именно предание есть важнейшее догматическое основание Православия, то во что же превратится Православие? — в объект археологического исследования. Достоверность или недостоверность так понимаемого «предания» будет устанавливаться научной критикой, чтобы затем на этой почве православные богословы могли строить те или иные теологумены. Именно это отрицание живого Предания, как постоянного внутреннего самосвидетельства Истины, неумолкающего учительного голоса в Церкви, м.Сергий и имеет в виду, когда говорит, что для о. C.Булгакова предание Церкви пройденный этап, оставшийся позади, что для него богословская мысль омертвела еще в Византии и что протестантское кенотическое богословие (независимо от оценки его утверждений) воспринимается им как «возрождение» этой мысли [7].

К этому мертвенному восприятию предания Церкви и относятся слова: «как истый интеллигент», конечно, не заключающие никакого порицательного смысла по отношению к образованности и культуре, поскольку они не становятся препятствием к отрешенному постижению Истины в живом токе Предания Церкви.

Это же отношение к Преданию и к Самой Церкви, характерное для всякого «истого интеллигента», неожиданно прорывается у о.С.Булгакова в следующем замечании: «Неужели мне нужно объяснять ученому богослову, что греческая философия была теми дрожжами, на которых вскисало все (курсив о. Б.) святоотеческое богословие: Ориген и отцы каппадокийские, Леонтий Византийский и св. Иоанн Дамаскин, Тертуллиан и блаж. Августин? Для какой же цели преподавалась в д. академиях древняя философия?» (с.28). Древняя философия преподавалась в Духовных Академиях для развития и культуры ума, а отнюдь не ради постижения через ее посредство истин Откровения. Для той же цели и Отцы в юные годы учились в школах философов. Отсюда делать заключение о зависимости богословия от философии, тем более сравнивать последнюю с Евангельскими «дрожжами в трех мерах муки», значит заменять Предание Церкви «преданием человеческим, стихиями мира» (Кол.2:8).

§3. Возражая против характеристики своей системы как «гностической», о. C.Булгаков произвольно сводит определение гностицизма у м.Сергия к двум положениям: 1) «учение о Премудрости, о Логосе или о посредстве между Богом и тварным миром составляло основную проблему гностиков», 2) гностики «оперируют терминами и понятиями, обычными в православной догматике, в Священном Писании и под.». Затем на это столь неполное определение он победоносно отвечает: «Очевидно, под эти два признака можно подвести и всю святоотеческую письменность, как и всякую вообще догматику, ибо чем же и занималась богословская мысль эпохи Вселенских Соборов, как не вопросами о Премудрости, о Логосе или о посредстве между Богом и тварным миром… причем, конечно, мысли эти излагались терминами и понятиями обычными в православной догматике» (с.29). Трудно допустить, чтобы о.С.Булгаков, как высоко образованный богослов, не понимал, в каком именно смысле учение о Логосе, как о посредстве между Богом и тварным миром, является характерным для гностиков, отрицавших иноприродность Творца и творения, искавших именно посредства, «онтологического моста» между Богом и миром, связующего звена или даже цепи звеньев [8]никогда не видела в Логосе «посредства» между Богом и тварью, но учила о Богочеловеке, неслиянно соединившем в едином Лице совершенное Божество и совершенное человечество.

Что может быть дальше от гностической идеи «посредства»? Воспринимая всю святоотеческую христологию именно как ученые о «посредстве», о.С.Булгаков только подтверждает справедливость характеристики его системы как «гностической».

Но м.Сергий, характеризуя систему о.С.Булгакова как гностическую, не ограничивается указанием на учение о «посредстве» между Богом и миром, на которое так неудачно отвечает о.С.Булгаков. Он идет дальше, сближая метод богословия о. Сергия с основной установкой гностиков. Прежде всего гностикам была чужда апофатика, отрешенность мысли, «совлечение себя» при восприятии Откровения, отказ от земного познания, земной философии в применении к Богу. М. Сергий говорит: «Приходя к христианству с остатками языческой философии, гностики не могли не столкнуться с церковным учением. Верная евангельскому слову: «Бога никто не видел никогда» (Ин.1:18), Церковь не требовала: «Покажи нам Отца» (14:18), чтобы познать Его нашим земным познанием. Слава Божия в том, что Он есть «Бог неизреченен, невидим, непостижим» (евхаристическая молитва Литургии св. Иоанна Златоуста). Откровение о небесном Отце нельзя низводить на уровень обычной любознательности, тем паче бесцеремонно переправлять его, мешая пшеницу с плевелами (Иер.23:28–29). Для верующего это святыня, к которой приблизиться можно только «иззув сапоги» (Исх.3:5), очистив себя не только от греха, но и от всяких чувственных, вещественных образов («неприступный мрак в видении»)…»

Что отвечает на это о.С.Булгаков? Апофатического богословия он никогда не отрицал, посвятил ему особую главу в «Свете Невечернем» и свой курс догматики начинает всегда с непознаваемости Божией! (с.31–32). Что о.С.Булгаков не может не знать об апофатическом богословии, в этом никто не сомневается. Вопрос в том, апофатично ли его богословие, отрешается ли его мысль от «своего» — от земных образов мышления, от философии, воспринимая Истину Откровения? Является ли оно поистине богословием, основанным на чистом восприятии Откровения, или же философской «системой» по поводу Откровения? Очень многие авторы начинают свои книги и статьи с «непостижимости Божией», но далеко не все кончают непостижимостью. Часто, отдав должное непостижимости на первых страницах, в дальнейшем о ней забывают и дают волю своему философствованию, «вторгаясь в то, чего не видели, безрассудно надмеваясь плотским своим умом» (Кол.2:18). Очень характерно заявление о.С.Булгакова, что «истина апофатического богословия… отнюдь не исключает откровения и соответственного положительного или катафатического богословия» (с.31). Он не хочет понять, что апофатика не особый отдел богословия, а единственный путь всякой богословской мысли, учащий ее отрешаться от обычных методов восприятия и мышления, воспринимая Откровенную Истину.