Страница 84 из 123
Учащие ο тварности Духа «разделяютъ и разлагаютъ Троицу», подвергаютъ опасности самое учение ο Сыне (I, 3). Въ единомъ Бюжестве ничего не можетъ быть чуждаго и инороднаго, и потому существуетъ «одна святая и совершенная Троица, познаваемая въ Отце, Сыне и Св. Духе (I, 2)».
Определение александрийскаго собора ο Св. Духе, прошедшее также не безъ споровъ, составлено подъ непосредственнымъ влияниемъ Афанасия. Оно слагается изъ двухъ половинъ: отрицательной и положительной: 1) прежде всего отъ желающихъ присоединиться требовалась анафема на утверждающихъ, что Духъ Св. есть тварь и 2) затемъ признание, что «Духъ Св. не отделенъ отъ сущности Христовой (§ 3)», «Духа—не чуждаго, но собственнаго сущности Сына и Отца и нераздельнаго съ Ними (§ 5)». Послание свидетельствуетъ, что присутствовавшие на соборе защитники «трехъ ипостасей» исполнили эти требования; однако то, что говорилось въ Александрии, вовсе не было обязательнымъ для всего Востока. Факты дальнейшей истории показываютъ, что даже основное требование о предании анафеме учения ο тварноети Духа на практике не было исполняемо. Такъ мы увидимъ ниже, что послы лампсакскаго собора, пожелавшие войти въ общение съ папой Либериемъ, были приняты имъ лишь подъ условиемъ исповедания никейскаго символа; ο Духе же Св. не заходило и речи. Точно также и Василий Великий уже въ 375 году формулируетъ постановление александрийскаго собора въ такомъ виде: «если кто захочеть обратиться изъ арианской ереси, исповедуя веру, изложенную въ Никее, такового принимать безъ всякаго ο немъ сомненияъ, ссылаясь притомъ на письмо самого Афанасия.
Темъ менее авторитета могла иметь въ восточныхъ областяхъ положительная часть александрийскаго постановления. Вопросъ ο Духе, какъ и вопросъ ο Сыне долженъ былъ еще стать предметомъ общецерковнаго обсуждения прежде, чемъ придти къ окончательному решению.
Разсматриваемый въ общемъ александрийский соборъ 362 г. долженъ быть отнесенъ къ числу крупнейшихъ фактовъ догматической истории IV–го века. Своимъ возстановлениемъ авторитета никейскаго собора и провозглашениемъ его символа неизменнымъ образцомъ веры онъ оживилъ начавшую было тускнеть память ο никейскомъ деле и заставилъ многихъ глубже вдуматься въ него. Α своимъ истинно христианскимъ отношениемъ къ приходящимъ изъ ереси и особенно оффициальнымъ признаниемъ трехъ ипостасей онъ устранилъ важнейшее теоретическое препятствие къ примирению, открывъ свободную дверь для всехъ желающихъ возвратиться подъ знамя 318–ти отцовъ. Догматический вопросъ онъ упростилъ до последней степени: онъ свелъ его къ двумъ пунктамъ—къ признанию никейскаго символа (т. — е. Божества Сына) и къ отрицанию тварности Духа, облегчивши и отчасти преднаметивъ дальнейший ходъ богословской мысли. Къ несчастию, первая же попытка собора применить эти прекрасныя правила къ делу окончилась полной неудачей и повлекла за собой неисчислимыя последствия, сказавшияся на всемъ протяжении второй половины IV века. To былъ «антиохийский вопросъ», волновавший собой весь Востокъ.
3. Мы должны возвратиться несколько назадъ. 27 января 360 г., известный намъ Евдоксий, епископъ антиохийский, съ кружкомъ омиевъ во главе съ Акакиемъ, рас–поряжавшимся тогда судьбами восточныхъ церквей, былъ приглашенъ въ Константинополь и торжественно интронизированъ на столичной каеедре, освободившейся после низложения Македония. Оказалась, такимъ образомъ, вакантной одна изъ важнейшихъ епископий Востока, пользовавшаяся особыми преимуществами, оффициально подтвержденными первымъ вселенскимъ соборомъ. Эти привилегии, соединенныя съ антиохийской кафедрой, влияние, какое оказывали совершавшияся въ ней события на весь восточный округъ, естественно, должны были вызвать у всехъ существовавшихъ тогда партий страстный вопросъ ο томъ, на какое лицо падетъ честь занять столь видное место, а потому и выборы получили необычно торжественную обстановку. Самъ императоръ присутствовалъ на нихъ; съехалось много епископовъ, главнымъ образомъ, изъ партии омиевъ: решено было устроить публичный диспутъ между соискателями на тему изъ Притч. 8, 22: «Господь сделалъ меня началомъ пути Своего», самую жгучую тему, на которой каждый богословъ того времени могъ показать силу своего таланта и свое догматическое направление. Первый говорилъ Георгий, представитель крайняго арианства (евномианства), вторымъ самъ Акакий, изложивший омийское учение, третьимъ выступилъ Meлетий, бывший еп.
Севастии; речь последняго встречена была продолжительными рукоплесканиями всего народа, и антиохийская кафедра осталась за нимъ; но спустя месяцъ новый антиохийский епископъ долженъ былъ удалиться съ своей кафедры и его место занялъ Евзой, товарищъ Ария.
Причину столь неожиданнаго и быстраго изгнания Мелетия церковные историки V века единогласно указываютъ въ его учении объ единосущии, при чемъ Феодоритъ точно отмечаетъ, что поводомъ къ этому обвинению послужила его речь, но въ такомъ случае становится совершенно непонятнымъ, почему Мелетий все–таки былъ избранъ на кафедру Антиохии и по крайней мере въ течение месяца оставался епископомъ ея? Более точныя сведения, заимствованныя изъ современныхъ делу документовъ, позволяютъ разъяснить эту задачу. Человекъ знатнаго происхождения, обладавший родовымъ имениемъ «Гитасы» около Мелитены и отличавшийся широкимъ светскимъ и богословскимъ образованиемъ, Мелетий въ первый разъ появляется въ истории около 359 года въ недостаточно определенныхъ известияхъ Епифания рядомъ съ Акакиемъ и съ техъ поръ всегда действуетъ въ кругу омиевъ. После низложения Евстафия севастийскаго на мелитенскомъ соборе, онъ занялъ кафедру севастийскую, но вследствие необузданности своихъ пасомыхъ удалился на покой и жилъ около Берии. Но это не помешало ему принимать живое участие въ обще–церковныхъ событияхъ того времени; онъ присутствовалъ на соборе въ Селевкии, и подписалъ исповедание, предложенное Акакиемъ; вместе съ Акакиемъ въ известную ночь 1–го января 360 года онъ принялъ знаменитую никскую формулу и былъ въ составе февральскаго заседания при низложении омиусианъ.
Но самое главное, мы и теперь еще имеемъ возможность читать его проповедь, произнесенную на антиохийскомъ диспуте и по ней судить ο догматическихъ воззренияхъ Мелетия въ самый моментъ избрания ею на антиохийскую кафедру. Проповедь проникнута строго консервативнымъ характеромъ и отвечаетъ господствующему направлению времени. Проповедникъ не хочетъ обсуждать ничего спорнаго, началомъ и концомъ своей речи онъ ставитъ миръ и существующий соблазнъ относитъ на сторону техъ, которые ненавидятъ миръ. Онъ предлагаетъ держаться того, что получено отъ предковъ и оставить разсуждения ο предметахъ, стоящихъ выше человеческаго разума. Но этими дипломатическими разсуждениями проповедникъ не ограничивается: прямая задача его речи и его собственныя убеждения заставляютъ его точнее высказать свой взглядъ на природу Сына Божия. И здесь онъ очень остороженъ. Крайнее арианство онъ ясно отрицаетъ. Онъ называетъ Сына «рождениемъ совершенвымъ и пребывающимъ отъ совершеннаго и пребывающаго въ тожественвюсти, не истекшее отъ Отца…, но безстрастно и цельно происшедшее отъ Heгo», ипостастнымъ и вечнымъ Сыномъ». Но онъ не употребляетъ ни слова : όμοούσιος, ни термина: όμοιούσιος, подъ этими категориями онъ не хочетъ подписываться; свою догматическую позицию онъ выражаетъ въ двухъ местахъ, называя Сына рождениемъ, «подобнымъ (ομοιον) Отцу и точнымъ образомъ Отца» и даже просто «подобнымъ Отцу».
He трудно видеть, что здесь нетъ ни одной фразы, подъ которой не подписались бы омии и Акакий. Но если возведение Мелетия на антиохийскую кафедру со стороны Констанция и омиевъ вполне понятно, то не такъ легко объяснить причины удаления его. Несомненно, что этой причиной никоимъ образомъ не могла служить его проповедь. Повидимому наиболее верную традицию ο пово–дахъ къ изгнанию Мелетия передаеть Златоустъ, упоминающий ο многихъ экскоммуникацияхъ, произведенныхъ имъ въ Антиохии. Первоначально омий по убеждению, но съ некоторою наклонностью къ омиусианству, Мелетий подъ влияниемъ обстоятельствъ времени и благодаря воздействию своей паствы, значительная часть которой держалась никейскаго образа мыслей, скоро и самъ склонился на сторону единосущия. Сократъ и Созоменъ одинаково замечаютъ, что сначала Мелетий воздерживался отъ разсуждений ο догматике веры и предлагалъ слушателямъ только нравственное учение, впоследствии же сталъ предлагать исповедание никейское и проповедывать единосущие. Эти слова обоихъ историковъ (или точнее ихъ источника Сабина) и нельзя истолковывать иначе, какъ только въ томъ смысле, что первую беседу Мелетия они зачисляютъ въ область нравственныхъ поучений, проповеди же съ никейскимъ содержаниемъ относятъ къ несколько позднейшему времени. Въ свою очередь Иеронимъ подтверждаетъ, что поводомъ, послужившимъ къ изгнанию Мелетия, была внезапная перемена веры.