Страница 51 из 123
Естественно, что вследъ за римскою церковью на стороне никейскаго символа стоялъ и такъ называемый Иллирикъ (Македония, Ахаия и Дакия), находившийся въ церковной связи съ Римомъ. Антиникейския движения почти совсемъ не коснулись его. Въ этомъ случае уже авторитетно свидетельство одного Сократа, служившаго чтецомъ въ иллирийской провинции Фессалии и личнонаблюдавшаго тамъ церковныя дела. Онъ утверждаетъ, что арианское учение не проникало сюда, такъ что никейская вера оставалась здесь непоколебимой. Въ начале арианскихъ споровъ въ Фессалонике, столице Иллирии, епиокопствовалъ Александръ. Афанасий считалъ его своимъ сторонникомъ и получалъ отъ него письма. Его преемникъ Иеремия шелъ по стопамъ своего предшественника. И Василий Великий также не нахвалится благоповедениемъ иллирийскихъ епископовъ: «вы светила церкви, — пишетъ овъ съ восторгомъ, — которыхъ очень немного и которыхъ легко перечесть при теперешнемъ плачевномъ состоянии дела».
Но Римъ и Иллирия въ отношении къ поднявшимся спорамъ представляли собой, такъ сказать, область более пассивнаго сопротивления, чемъ деятельнаго участия. Твердыней и опорой никейскаго символа была церковь александрийская или египетская вообще. На Востоке эта церковь обладала не меньшимъ нравственнымъ авторитетомъ, чемъ римская церковь на Западе и считалась моральной главой восточныхъ церквей, какъ действительно и называетъ ее историкъ Евсевий. Но если Западъ былъ твердъ своей дисциплинарной выдержкой и уважениемъ къ авторитету, то Александрия являлась могучей интел–лектуальной силой, покорявшей себе лучшие умы времени. Въ догматическихъ движенияхъ, развившихся после никейскаго собора, на долю александрийской церкви вы–пала великая задача стать руководительницей истиннаго богословствования, защитить и выяснить для христианскаго сознания одинъ изъ возвышеннейшихъ догматовъ христианской веры. Съ никейскимъ соборомъ Александрию связывали самыя разнообразныя и живыя нити. На соборъ 318 отцовъ она должна была смотреть, какъ на свое собственное торжество. Въ спорахъ, поднятыхъ Ариемъ, соборъ оправдалъ эту церковь и этимъ самымъ косвенно призналъ ее учителышцей веры. И вероопределение, изданное соборомъ, въ высшей степени гармонировало съ утвердившимся въ Александрии направлениемъ богословской мысли.
Оно было порождениемъ возвышеннаго алексан–дрийскаго духа, искавшаго глубокихъ и тонкихъ созерцаний, зародившагося въ ней со времени Оригена. Поэтому–то и все наиболее выдающиеся въ церковной литературе поборники единосущия, какъ Афанасий, Василий кесарийский и оба Григория, воспитались подъ влияниемъ Александрии, — и въ этомъ смысле могутъ быть названы представителями александрийскаго направления. Защищая никейский соборъ, александрийская церковь защищала, такимъ образомъ, самое себя, свою догматику, свою позицию въ христианскомъ мире.
Но, быть можетъ, александрийская церковь никогдабы не достигла такого значения въ истории догматическихъ споровъ IV–го века, какое она получила въ действительности, если бы въ самомъ начале антиникейской борьбы во главе ея не оказалось лицо, связавшее судьбу никейскаго символа съ собственной судьбой. To былъ св. Афанасий Великий. Среди защитниковъ никейскаго собора Афанасий занялъ исключителыкю место; онъ былъ не только ихъ вождемъ, но и показателемъ ихъ положения въ церкви. Все козни, направлявшияся противъ никейскаго символа, начинались обыкновенно съ Афанасия; из–гнание служило яснымъ симптомомъ усиливающейся реакции; торжество его являлось торжествомъ никейскаго собора и его вероучения. Можно сказать, что Афанасий на своихъ плечахъ вынесъ никейский символъ изъ бури сомнений, вызванныхъ имъ на Востоке. Недаромъ позднейшее поколение никейцевъ называло его спасителемъ церкви и столпомъ православия. — Къ сожалению древность не оставила намъ точныхъ и подробныхъ сведений ο ходе воспитания и образования этого замечательнаго мужа. Собственно говоря, ο жизни Афанасия мы не знаемъ ничего несомненнаго до самаго избрания его на александрийскую кафедру.
На основании некоторыхъ, впрочемъ, весьма убедительныхъ комбинаций можно утверждать, что онъ родился въ 293 году, и следовательно былъ достаточно старъ для того, чтобы вспоминать впоследствии ο гонении на христианъ Египта, продолжавшемся до 318–го года. О родителяхъ его ничего неизвестно; безспорно только то, что они были греками, а не коптами. Рожденный подъ тенью великаго бога египетскаго Сераписа, Афанасий нигде не обнаруживаетъ следовъ какого–либо коптскаго влияния: въ его сочиненияхъ редко можно встретить даже намекн на египетскую идололатрию. Онъ былъ грекомъ въ самыхъ тончайшихъ изгибахъ своего ума, мыслилъ, какъ грекъ, и писалъ чистымъ греческимъ стилемъ. Систематическаго образования въ светскихъ наукахъ Афанасий, повидимому, не получалъ. Григорий Богословъ, гордый своимъ университетскимъ образованиемъ въ Афи–нахъ, говоритъ, что на изучение наукъ общеупотребительныхъ Афанасий посвятилъ «немного времени». Темъ не менее въ его раннейшихъ произведенияхъ читатель встре–чаетъ ссылки на Платона, знакомство со стоической философией и подражание Плотину. Но родной областью Афанасия было св. Писание; редкие церковные писателн показываютъ такое проникновение мыслью священныхъ книгъ и уменье воспользоваться ихъ текстомъ, какъ Афанасий. При Александре Афанасий занималъ уже должность диакона и былъ его правой рукой.
Ему исполнилось только33 года, когда Александръ спустя 5 месяцевъ по возвращении съ вселенскаго собора скончался, и Афанасий былъ избранъ православной паствой въ преемники его. Избрание его состоялоеь не безъ споровъ; пользуясь его отсут–ствиемъ, мелетиане избрали было въ епископы Феону, a ариане Ахиллу, и впоследствии враги Афанасия обвиняли его въ томъ что онъ овладелъ кафедрой вопреки желанию народа. Но ставъ епископомъ, Афанасий скоро сумелъ привязать къ себе паству и ослабить враждебные элементы: объ арианахъ въ александрийской церкви при Афанасии мы слышимъ очень мало, ο мелетианахъ — не много больше. Какъ личность, Афанасий обладалъ всеми качествами для того, чтобы сделаться героемъ великой борьбы. Молодость, несокрушимая сила воли, крепкий организмъ соединялись въ немъ съ высокими духовными дарованиями. Въ томъ или другомъ отдельномъ качестве онъ могъ уступать другимъ деятелямъ богатаго талантами своего века. Въ области чистой учености превосходилъ его Евсевий кесарийский, a пo политической изворотливости онъ не могъ соперничать съ Евсевиемъ никомидийскимъ, зато онъ заразъ совмещалъ въ своемъ лице и тонкаго мыслителя и опытнаго политика и человека святой жизни. Немногие великие люди въ истории были такъ свободны отъ житейскихъ мелочей и слабостей, какъ Афанасий; даже его враги не находили достаточнаго материала для обвинения его.
Но быть можетъ всехъ этихъ качествъ было бы недостаточно для того, чтобы успешно провести борьбу съ арианствомъ, если бы къ нимъ не присоединился литературный талантъ, которымъ онъ обладалъ въ совершенстве. Это былъ величайший и плодовитейший публицистъ своего времени. Никто такъ зорко не следилъ за современными событиями и никто такъ скоро не давалъ на нихъ литературнаго отклика, какъ Афанасий. Его осведомленность ο всехъ совершающихся событияхъ поразительна. Онъ зналъ, что происходитъ въ палатахъ дворца и въ хижинахъ отшельника; соборы, ихъ деятели, замыслы ихъ—все это раскрывается имъ съ такою точностью и подробностью, которымъ позавидовалъ бы любой изъ интервьюеровъ. И въ своей полемике онъ былъ безпощаденъ; тонкий диалектический доводъ, глубокое богословское соображение у него перемешиваются съ иронией, остротами и сарказмомъ, и, если история арианства къ монахамъ придадлежитъ ему, что мы имеемъ предъ собой одинъ изъ самыхъ злостныхъ памфлетовъ на современныя события, какия только появлялись въ IV веке. Все–таки истинный секретъ величия Афанасия заключался не въ этихъ внешнихъ качествахъ, а въ его искренней живой религиозной вере. Онъ былъ поглощенъ той мыслью, что только воплощение действительнаго Бога во Христе могло спасти ихъ отъ греха и проклятия и обезпечить безсмертие, нетленность тела и обожествление.
Въ никейскомъ символе онъ нашелъ полное и совершеннейшее выражение этой своей веры и съ убеждениемъ человека, недопускающаго никакихъ сомнений, взялся за его защиту. Ему казалось, что противники никейскаго вероопределения разрушаютъ самую сущность христианства, и онъ готовъ былъ назвать ихъ всемъ, чемъ угодно, но только не христианами. «Отцовъ никейскихъ должно уважать, —говорилъ онъ, — иначе не приемлющие символа должны быть признаваемы скорее всеми, но не христианами».