Страница 50 из 123
4. Уже priori нельзя допустить, чтобы такой символъ, какъ никейский, составлявший плодъ и завершение догматической деятельности лучшихъ умовъ своего времени и единодушно принятый соборомъ трехъ сотъ епископовъ, не нашелъ для себя солидной поддержки въ церковномъ сознании и не вызвалъ горячей защиты себе у современныхъ деятелей. И, действительно, история догматическихъ споровъ IV–го века показываетъ, что никейский символъ не только не имелъ недостатка въ ревностныхъ приверженцахъ себе, но и собралъ подъ свое знамя рядъ выдающихся умственныхъ и моральныхъ силъ своего века. — Обозревая церковныя области, сохранившия у себя авторитетъ никейскаго символа более или менее неприкосновеннымъ до всеобщаго утверждения его въ церкви, легко можно видеть прежде всего то, что покрайней мере въ своей численности защитники никейскаго вероопределения если не превосходили, то и не уступили его противникамъ. Во–первыхъ, на стороне этого вероопределения въ течение всехъ после–никейскихъ споровъ, твердо и неуклонно стояла самая влиятельная въ тогдашнемъ христианскомъ мире кафедра древняго Рима, а за нею и весь церковный Западъ, котораго одного было достаточно для того, чтобы уравновесить численный составъ спорившихъ партий. На Западе никейский символъ не вызвалъ никакихъ недоумений, никакого недовольства.
Здесь не знали ни савеллианства, котораго такъ боялся Востокъ, ни арианства въ его первоначальномъ виде. Арианство перешло сюда съ Востока очень поздно, только въ 50–хъ годахъ IV–го века, и было здесь искусственнымъ насаждениемъ придворной политики, не имевшимъ корней въ местной почве. Но будучи незнакомы съ догматическими движениями, какими обусловливалось никейское вероизложение, западные епископы не соединяли съ нимъ никакихъ жизненныхъ реальныхъ интересовъ, и потому должны были относиться къ нему совершенно иначе, чемъ восточные. Въ то время какъ на Востоке никейскимъ символомъ были затронуты страсти всехъ существовавшихъ тамъ богословскихъ партий, — такъ какъ учение однехъ онъ санкционировалъ, другихъ осуждалъ, отъ третьихъ требовалъ поправокъ и догматической определенности, на Западе его приняли чисто формально, просто какъ торжественное засвидетельствование того, во что все верили и ο чемъ не могло быть никакихъ споровъ. Но недостатку своего богословскаго развития, Западъ не былъ въ состоянии даже во всей полноте уразуметь заключающуюся въ символе терминологию; центральный термивъ его, вызвавший общий протестъ у восточныхъ епископовъ, западные понимали по своему; слово ομοούσιος они не совсемъ точно перевели выражениямъ «unius substantiae» (вм.
unius essentiae), выражениемъ традиционнымъ, хо–рошо знакомымъ богословскому языку Запада еще со времени Тертуллиана, и потому въ определении никейскаго собора увидели лишь авторитетное подтверждение своей же собственной старинной догматики, — подтверждение, въ которомъ, однако–же, не чувствовалось ни малейшей нужды. Никейский символъ въ западныхъ церквахъ не пользовался даже общеизвестностью; при богослужении и оглашенияхъ здесь продолжали употреблять прежния местныя символьныя формулы. Иларий пуатьеский, занимавший епископскую кафедру въ самый разгаръ антиникейской оппозиции, былъ, безъ сомнения, однимъ изъ передовыхъ догматистовъ Запада въ IV в., получивший имя западнаго Афанасия; вотъ что онъ разсказываетъ ο своемъ отношении къ никейскому символу: — «свидетельствуюсь Богомъ неба и земли, я никогда не слыхалъ ни того, ни другого изъ этихъ выражений, т. — е. ни εκ ονσίας, ни ομοούσιος но мыслилъ всегда согласно съ ними; возрожденный въ святомъ крещении и даже пробывъ несколько летъ епископомъ, я услышалъ веру никейскую (т. — е. текстъ символа) лишь тогда, когда отправляли меня въ ссылку».
Такое слишкомъ внешее, слишкомъ формальное отношение къ никейскому символу поставило западныя церкви въ своеобразное положение въ рядахъ спорящихъ партий Востока. Собственно въ догматической работе, совершавшейся на Востоке, непосредственнаго участия Западъ принять не могъ, такъ какъ онъ не понималъ смысла происходившихъ тамъ событий. Вопросы, занимавшие восточныхъ догматистовъ, стояли выше его богословскаго кругозора; многочисленность догматическихъ партий, разнившихся лишь тонкими оттенками мысли, постоянная смена соборныхъ вероизложений, взаимныя обвинения епископовъ въ неправославии—сбивали съ толку лучшихъ богослововъ Запада, лично приезжавшихъ на Востокъ и непосредственно знакомившихся съ состояниемь восточныхъ церковныхъ делъ. Даже Иеронимъ, воспитавшийся подъ влияниемъ восточнаго богословия, когда прибылъ въ Антиохию въ начале 70–хъ годовъ, оказался не въ силахъ разобраться въ путанице здешнихъ партий и ихъ сбивчивой терминологии и горько жаловался на свое положение папе Дамасу. «Здесь церковь, — писалъ онъ, — разорвавшаяся на три части, спешитъ привлечь меня къ себе; Мелетий, Виталий и Павлинъ (три спорившие между собою антиохийские епископы) говорятъ, что единомудрствуютъ съ тобой; могъ бы я поверить, если бы говорилъ кто нибудь одинъ; теперь же или двое лгутъ или все».
И любопытно, что со свойственнымъ истому западному преклонениемъ предъ авторитетомъ, исхода изъ своихъ затруднений иеронимъ ищетъ не въ самостоятельномъ разследовании учения спорящихъ сторонъ, что было бы обычно для восточнаго богослова того времени, а въ решении высшей церковной власти. «Заклинаю блаженство твое, — упрашиваетъ онъ папу въ томъ же письме, — уведомь меня письменно, съ кемъ я долженъ иметь общение; не пренебрегай душой, за которую умеръ Христосъ». Письмо Иеронима въ высшей степени характеристично для позиции, занятой Западомъ въ антиникейской реакции; въ сущности все западные епископы стояли на той же точке зрения, что и Иеронимъ; отстраняя отъ себя разследование спорныхъ вопросовъ по существу, избегая участия въ догматическихъ словопренияхъ, западные епископы темъ тверже оставались при авторитетномъ для нихъ определении никейскаго собора, что находили въ немъ подтвер–ждение своего, преданнаго отъ древности, учения. Такимъ образомъ, поддержка, оказанная Западомъ никейскому собору, носила на себе более пассивный, чемъ активный характеръ. Она выражалась лишь въ стойкости, съ какою здесь хотели держаться именно никейскаго символа, и отвергали все попытки навязать взаменъ его какое–либо другое вероизложение, хотя бы то и православное по содержанию.
Но при огромномъ нравственномъ влиянии за–падной церкви на Востокъ, унаследованномъ ею отъ первыхъ трехъ вековъ христианства, эта стойкость уже сама по себе должна была иметь великое значение въ ходе антиникейской борьбы. Чуждый всякихъ догматическихъ волнений, неизменно привязанный къ никейскому символу, Западъ въ течение всехъ споровъ стоялъ живымъупрекомъ предъ глазами восточныхъ и молча осуждалъ ихъ. Напрасно восточные епископы собирали у себя соборы, чтобы оправдать себя во мнении Запада, напрасно соста–вляли новые символы, въ которыхъ осуждали арианство, и утверждали, что исповедуютъ искони преданную веру, — все эти старания безрезультатно разбивались ο непоколебимую стойкость Запада. Западъ требовалъ отъ Востока одного—признания никейскаго символа—и не сдавался ни на какия заманчивыя предложения. На соборе въ Сардике, куда восточные явились съ намерениемъ издать новое вероизложение, на которомъ могла бы сойтись вся церковь, западные заявили, что «достаточно символа никейскаго и что нетъ никакой нужды въ другомъ символе»! Съ упорствомъ западныхъ не могли справиться все насильственныя меры политики Констанция, достигавшия, однако, успеха на Востоке. Въ последние годы правления этого государя антиникейская реакция повидимому готова была захватить собой и Западъ: наиболее видные защитники никейскаго собора на Западе, какъ Иларий пуатьесский, Евсевий верчельский и др.
были изгнаны; самъ папа Ливерий, уступая давлению императора, согласился подписать сирмийскую формулу, благоприятствовавшую реакции; однако, западные епископы, собравшиеся въ числе 400 на соборъ въ Аримине, только годъ спустя после уступки Ливерия, единогласно остановились на решении «содержать никейскую веру постоянно и блюсти ее до конца». Въ частности, твердость, показываемая Западомъ, неизменное блюдение имъ никейскаго символа особенно сильно должны были влиять на техъ восточныхъ консерваторовъ, которые, оставаясь въ своихъ убежденияхъ вполне православными, примкнули къ противникамъ собора лишь по ложнымъ опасениямъ предъ словомъ όμοοίσως. Обвинять всю западную церковь въ савеллианстве, объявить ее еретической Оыло невозможно, а между темъ этотъ терминъ безпрекословно принимался ею. Поэтому, когда страсти на Востоке улеглись и спорящия партии стали спокойнее присматриваться другъ къ другу, примеръ Запада оказался однимъ изъ существенныхъ мотивовъ, побудившихъ лучшую часть восточныхъ епископовъ примириться съ никейскимъ символомъ.