Страница 43 из 123
Въ одномъ изъ своихъ посланий, написанномъ 35 летъ спустя после никейскаго собора, онъ прямо заявляетъ, что «ипостась есть сущность и не иное что обозначаетъ, какъ самое существо». Ha одной почве съ Афанасиемъ стояло и все старое поколение никейцевъ; когда къ 60–мъ годамъ IV–го века въ церкви замечено было разноречие въ употреблении словъ «сущность и ипостась», при чемъ, одни изъ епископовъ удерживали за ними прежний безразличный смыслъ, а другие понимали ипостась въ значении лица и учили ο трехъ ипостасяхъ въ Боге, то представители стараго поколения никейцевъ отнеслись къ последнимъ не вполне одобрительно. Въ 362–мъ году по этому поводу составился въ Александрии подъ председательствомъ Афанасия александрийскаго особый соборъ, который и взялъ на себя задачу выяснить разноречивую терминологию. На соборе обнаружилось, что какъ те, которые учили объ одной ипостаси въ Божестве, такъ и те, которые признавали три ипостаси, расходились только въ словахъ, но въ разумении догмата были согласны между собою, ибо они различно понимали слово «ипостась». Первые отожествляли его съ сущностью, вторые же обозначали имъ понятие лица.
Соборъ техъ и другихъ призналъ одинаково православными, однако на принимавшихъ три ипостаси онъ взглянулъ, какъ на такихъ людей, которые поднимаютъ вопросы, не затронутые въ Никее и, поэтому, въ своемъ окончательномъ постановлении рекомендовалъ довольствоваться выражениями, указаяными соборомъ 318–ти отцовъ. Значитъ, по воззрениямъ александрийскаго собора, никейские отцы не установили техническаго различия между терминами ипостась и ονσία и подобно древнейшимъ богословамъ, понимали ихъ въ качестве взаимнозаменимыхъ.
Изъ этого смешаннаго употребления словъ сущность и ипостась хорошо уясняетея та догматическая мысль, какую хотели высказать отцы, внося въ символъ выражение: «εκ ούσίας τον πατρός—рожденнаго… изъ сущности Отца». Никейские отцы въ учении ο Триединомъ Боге, очевидно, следовали приемамъ до–никейской школы богослововъ, у которыхъ догматъ ο Троице раскрывался не въ систематическомъ, а въ генетическомъ порядке. Излагая учение ο Троице, доникейские богословы выходили не изъ понятия о существе Божиемъ, какъ это делается теперь, а изъ понятия ο Боге Отце; въ до–никейской догматике, можно сказать, вполне отсутствовалъ тотъ трактатъ, который разсуждаетъ ο существе Божиемъ и его свойствахъ. Съ точки зрения до–никейскихъ богослововъ существо Божие и есть Самъ Богъ Отецъ; Отецъ вполне и всецело владеетъ этимъ существомъ, а затемъ, отсюда, изъ этого существа Отца рождается Сынъ, который также всецело обладаетъ Божиимъ существомъ, такъ что не все три Лица вместе имеютъ одно существо, но каждая изъ ипостасей есть весь Богъ, и существо принадлежитъ каждой всецело. Вследствие этого, когда никейские отцы говорили, что Сынъ рожденъ отъ Отца, то этимъ самымъ они и хотели сказать, что Онъ рожденъ изъ существа Отца, т. — е. изъ существа Божия, которое и есть Отецъ. Вводя въ символъ нарочитое пояснение выражения «отъ Отца», т. — е.
изъ сущности Отца, — пояснение, которое разумелось само собой, они имели въ виду исключительно полемическия цели — желание предотвратить возможность произвольнаго перетолкования словъ «отъ Отца». Ихъ добавление: εκ ούσίας τον πατρός прямо направлялось противъ арианства и осуждало его учение ο тварности Сына, ο происхождении Его изъ несущаго. Строго говоря, одного этого добавления и было достаточно для того, чтобы разъ навсегда опровергнуть арианскую ересь. Но будучи весьма пригоднымъ въ видахъ борьбы съ арианетвомъ, терминъ εκ ούσιας оказывалея недостаточнымъ для выражения положительнаго учения церкви ο Сыне Божиемъ. Взятый въ отдельности, вне связи съ другими атрибутами Сына Божия, онъ утверждалъ только то, что Сыну свойственно существо Отца, но еще ни слова не говорилъ ο томъ, въ какой мере это существо присуще Сыну. Рождаясь изъ существа Отца, Сынъ могъ владеть но всецело, а только частыо существа Отца и вследствие этого оказался бы неравенъ Отцу; такъ, напр., и училъ Тертуллианъ, называвший Сына portio aliquanda Dei—некоторая доля Отца. Устраняя арианскую идею тварности Сына, терминъ εκ ούσίας самъ по себе не устранялъ субор–динациональныхъ представлений ο Сыне, весьма распространившихся на Востоке после Оригена и требовалъ для себя положительнаго дополнения.
Такимъ необходимымъ дополнениемъ и логическимъ завершениемъ дела никейскихъ отцовъ и явилось слово: όμοούσιος, въ положительномъ смысле определившее собой то, что отрицательно содержалось въ εκ ούσίας.. Это показываетъ, что изъ двухъ центральныхъ выражений, внесенныхъ отцами въ символъ, слову ομοούσιος принадлежитъ первенствующее догмати–ческое значение. Афанасий александрийский считалъ это слово достаточнымъ для опровержения не только арианства, но и всехъ ересей, когда–либо бывшихъ или имеющихъ быть въ церкви. И действительно, въ церковной догматике оно навсегда сохранило за собой передовое место. Его подтвердилъ 2–й вселенекий соборъ и внесъ въ свой символъ, принятый всею вселенскою церковью, Между темъ, какъ. „ εκ ούσίας τον πατρός было отввргнуто константинопольскими отцами и исчезло съ богословскаго языка.
Что же значитъ собой это слово: όμοοίαιος? Для выяснения значения слова: ομooύσιoς собственно съ филологической стороны имеется очень длинный рядъ аналогий въ другихъ греческихъ прилагательныхъ, начинающихся съ частицы όμό. Во всехъ подобнаго рода словахъ частица όμό указываетъ на общность владения какимъ–либо предметомъ или качествомъ, свойственную несколькимъ субъектамъ; όμοπάτριος—человекъ, происходящий отъ одного и того же отца с другим каким–либо лицом; ομογενής два или несколько лицъ принадлежащихъ одному и тому же роду и т. д. Отсюда слово и «όμοουσιος» будетъ означать такихъ субъектовъ, которые обладаютъ одинаковою сущностью и буквально можетъ быть переведено по–русски словомъ —сосущный. Но такъ какъ въ Боге, по самому понятию ο Немъ, мыслимо только конкретное единство существа, а не собирательное, разделенное между, многими субъектами, то въ приложении къ лицамъ Божества слово όμοουσιος должно указывать не только одинаковость ихъ существа, но и реальное его тожеетво. Такъ, напр., все люди единосущны другь другу,однако общность ихъ существа не есть нечто данное конкрфтно; она достигается умозрительно посредствомъ тожества определений. Въ Боге же, напротивъ, единое существо дано конкретно и составляетъ реальное, а не логически только усматриваемое состояние ипостасей.
Значитъ, въ применение къ Божескому сущеетву όμοουσιος свидетельствуетъ ο томъ, что то же самое единое существо, которое есть въ Отце, принадлежитъ и Сыну, то есть, необходимо ведетъ къ мысли ο реальномъ единстве Сына по существу съ Отцомъ. Отожествляя Сына по существу съ Отцомъ, слово όμοουσιος вместе съ темъ содержитъ въ себе указание и на различие между ними, предполагаетъ въ нихъ двухъ самостоятельныхъ субъектовъ, владеющихъ одною сущностью. Въ этомъ лежитъ значение частицы ομό и преимущество термина μοουσιος предъ другими, близко подходящими къ нему терминами. Никейские отцы не назвали ни Сына μονοϋσιος единственносущный, ни ταυτοϋσιος тождественносущный, потому что μονοϋσιος исключало бы всякую возможность перехода отъ Сына къ Отцу, представляло бы сущность Сына единственно Ему принадлежащей. Ταυτοϋσίος же, хотя бы и могло выражать ту же самую мысль, что и όμοουσιος, но не было пригодно, какъ слово недостаточно вразумительное, которое при отсутствии разграничения между понятиями сущности и ипо–стаси, легко могло рождать мысль ο безразличии Отца и Сына. Никейский соборъ назвалъ Сына единосущнымъ— όμοουσιος и этимъ устранилъ возможность савеллианскаго слияния Лицъ св. Троицы, потому что всякий данный субъектъ можетъ быть единосущнымъ только кому–нибудь другому, а не самому себе.
Такимъ образомъ, слово μοονσιος въ его идеальномъ понимании одновременно учило и ο единстве Сына съ Отцомъ по существу и ο некоторомъ различии между Ними, предполагающемъ личную самостоятельность каждаго. Оно въ совершенстве выражало собой догматъ церкви ο Второмъ Лице св. Троицы, и въ терминологическомъ отношении было темъ ценнее, что оно не допускало никакихъ перетолкований; его можно было принять или отвергнуть; tertium non dabaiur. По известию Евсевия ο ходе соборныхъ разсуждений в то великое слово впервые произнесено было на никейскомъ соборе импер. Константиномъ, который тогда оставался еще некрещеннымъ. Естественно теперь спросить, какимъ образомъ императоръ еще не ознакомившийся хо–рошо съ христианскимъ учениемъ сумелъ сказать слово, въ совершенстве исчерпывавшее собой спорный вопросъ, — слово, составившее цветъ догматическихъ усилий несколъкихъ столетий? — He можетъ быть никакого сомнения, что императоръ въ этомъ случае действовалъ не по собственной инициативе; онъ былъ подставной величиной; за спиною его должны были скрываться какие–нибудь епископы… Но кто эти епископы?