Сочинения

В расстоянии около тридцати миль от сирийского города Антиохии, несколько к востоку, находится деревня Марония. Эта деревня, после многих хозяев и опекунов, в то время, когда я мальчиком проживал в Сирии, поступила во владение родственника моего, папы Евагрия. Назвал я его здесь для того, чтобы показать, откуда узнал я, о чем хочу писать. Итак, жил там один старик, именем Малх (которого мы могли бы назвать по латыни царем, по национальности и языку сириянин, так что в строгом смысле был коренным жителем того места. Жил он вместе со старухою, весьма дряхлою и, по-видимому, близкою уже к смерти. Оба они были так ревностно благочестивы и так часто посещали церковь, что их можно было бы счесть за евангельских Захарию и Елисавету, если бы между ними быль Иоанн. Когда из любопытства я спрашивал у местных жителей, какая была между ними связь: супружеская ли, или кровная, или духовная, — все в один голос отвечали, что они люди святые, благоугодные, и намекали на что-то удивительное. Увлеченный любопытством, я настойчиво приступил к этому человеку, и тщательно выведывая истину дела, узнал от него следующее.

"Я, - говорил он, - по рождению — земледелец из византийской деревеньки, быль один у своих родителей. Когда они принуждали меня, как отрасль рода своего и наследника своей фамилии, вступить в брак, а отвечал, что лучше хочу быть монахом. Сколько ни преследовали меня — отец угрозами, а мать ласками, это послужило только к тому, что я убежал из дома и от родителей. Но так как я не мог идти к востоку но причине близости персидской границы и военной стражи римской, то повернул на запад, имея с собою какой-то маленький путевой запас, едва обеспечивавший самые необходимые мои потребности. И что же? Я достиг однако же пустыни Халкидской, которая лежит южнее Иммы и Берои. Нашедши там монахов, я отдал себя руководству их, приобретая пищу трудами рук и обуздывая сладострастие плоти постом. Спустя много лет во мне пробудилось желание идти на родину. Мать моя еще была жива, а об отце я услышал, что он умер. Поэтому я хотел утешить ее вдовство, и потом, продав именьице, часть раздать бедным, часть вложить в монастырь, а часть (зачем стыжусь я сознаться в своем вероломстве?) оставить себе на собственные издержки. Мой настоятель стал кричать, что это — дьявольское искушение, и что под благовидным предлогом скрываются козни древнего врага. Это значит-де, что пес возвращается на свою блевотину.

Он представлял мне очень много примеров из Писаний, и между прочим то, что изначала поводом к падению Адама и Евы была надежда стать божеством. Не могши же убедить, он, припав к коленам, умолял, чтобы я не покидал его, чтобы не губил себя, — взявшись за рало, не озирался вспять. Увы мне бедному: я одержал над увещателем самую жалкую победу, полагая, что он заботится не о моем спасении, а о своих выгодах.... Итак, проводим, меня из монастыря, будто покойника на погребение, и прощаясь в последний раз, он сказал: "Вижу тебя помеченным печатью сына сатаны; не спрашиваю о причинах, не принимаю извинений. Овца, выбежавшая из овчарни, тотчас но — падает в волчью пасть".

"Если идти из Берои в Едессу, то по соседству с большою дорогою есть пустыня, по которой всюду шатаются Сарацины, неизвестно где имеющие постоянное местопребывание. Опасение их собирает путешествующих в тех местах в большие общества, чтобы взаимною помощью отклонить угрожающую беду. Спутниками моими были мужчины, женщины, старики, юноши, дети, в числе около семидесяти. И вот неожиданно нападают Измаильтяне, сидя на конях и верблюдах, с волосатыми и повязанными головами и полунагие, таща между тем епанчи и огромные сапоги: за плечами у них висели колчаны; потрясая большими луками, они держали длинные копья; не на сражение шли они, а на грабеж. Нас ограбили, рассеяли, потащили в разные стороны. И вот я, возвративший во владение давно оставленное наследство и горько раскаивающийся в своем поступке, шел в рабство вместе с другою женщиною к одному господину, которому достался. Нас вели, даже везли — высоко на верблюдах; и чрез всю обширную пустыню, постоянно угрожаемые падением, мы скорее висели, чем сидели. Полусырое мясо было нам пищею, верблюжье молоко — питьем.

"Наконец, перебравшись чрез большую реку, мы достигли внутренности пустыни, где, услышав приказание почтить по обычаю народному госпожу и детей, мы преклонили головы. Здесь будто заключенный в темнице, я научился ходить в другой одежде, т. е. нагим: потому что неумеренность климата не позволяла прикрывать ничего, кроме постыдного. Мне дали пасти овец, и сравнительно с вытерпленными несчастьями, я находил утешение в том, что реже вижу своих господ и находившихся в одном со мною рабстве. Я видел в себе нечто напоминающее святого Иакова; приводил на память Моисея: и они некогда были также пастырями в пустыне. Питался я свежим сыром и молоком; непрестанно молился, пел псалмы, которые выучил в монастыре. Плен мой доставлял мне удовольствие; и я благодарил суд Божий за то, что нашел в пустыне монаха, которого потерял бы на родине.

"Но ничто небезопасно от диавола; многочисленны и неутомимы козни его! Так его ненависть нашла и меня, скрывающегося в неизвестности. Господин, видя, что стадо его увеличивается, и не замечая во мне никакого обмана (потому что я знал апостольскую заповедь, что рабы должны служить господам, как Богу (Ефес. гл. 6), из желания вознаградить меня, чтобы сделать еще более верным себе, отдал мне известную, находившуюся в одном со мною рабстве, женщину, некогда взятую в плен. Когда я отказывался и говорил, что я христианин, что мне непозволительно взять жену живого мужа (потому что муж ее, взятый в плен с нами вместе, был уведен другим господином), неумолимый господин, пришедши в ярость, начал рубить меня обнаженным мечем. Если бы я тотчас же не протянул рук и не взял женщину, он на том же месте пролил бы кровь мою. Уже наступала более обыкновенного мрачная, а для меня — чрезвычайно скорая ночь. Веду я в полуразрушенную пещеру новую супругу: заправляет нашею свадьбою скорбь, — клянем мы друг друга и не признаемся в этом. Тогда я почувствовал вполне свой плен. Простершись на земле, я начал оплакивать монашество, которое потерял, говоря: "До чего дожил я, несчастный? К чему привели меня мои злодеяния? — Когда стала уже седеть голова, я из девственника делаюсь мужем.

Какая польза из того, что оставил я ради Господа родителей, отчизну, хозяйство, когда делаю то, из-за чего — чтобы не делать — я презрел все означенное! Разве потому, может быть, я теряю это, что пожелал возвратиться в отчизну. Что станем делать, душа погибнем ли, или победим? Станем ждать руку Господню, или вонзим в себя острие собственного меча? Обрати на себя меч: твоя смерть должна быть страшнее, чем смерть тела. И рабское целомудрие имеет свое мученичество. Пусть лежит без погребения свидетель Христов в пустыне; я буду сам для себя и гонителем и мучеником". Проговорив это, я извлек меч, сверкавший и во тьме, и обратив к себе острие его, сказал: прощай, несчастная женщина; пусть лучше буду для тебя я мучеником, чем мужем. Тогда она, припав к ногам моим, сказала: "Умоляю тебя Иисусом Христом и заклинаю этою торжественною минутою, не проливай на мою голову своей крови. Если же тебе хочется умереть, обрати прежде на меня меч твой. Пусть лучше так мы соединимся друг с другом. Если бы даже возвратился и муж мой, и тогда я сохранила бы чистоту, которой научил меня плен или погибла бы скорее, чем потеряла ее. Зачем тебе умирать из опасения совокупиться со мною? Я сама умерла бы, если бы ты захотел этого совокупления. Итак, пусть буду я для тебя супругою целомудрия; пусть будет милее для тебя союз души, чем тела. Господа будут считать тебя мужем. Христос будет знать за брата.

Мы легко убедим их в своем супружестве, когда они увидят, что мы так любим друг друга". Признаюсь, я был изумлен; удивленный женской добродетелью, гораздо более полюбил супругу. Однако же я никогда не смотрел на ее обнаженное тело, никогда не прикасался к плоти ее: я боялся потерять во время мира то, что сберег во время сражения. Очень много дней прошло в таком супружестве; наш брак сделал нас господам более любезными. Никакого подозрения на счет бегства нашего они не имели, хотя случалось, что я в качестве надежного пастуха стада уходил в пустыню на целые месяцы.