Собрание сочинение. Том 1. Аскетические опыты

Во все исторические про­светы, в которые от времени до времени проявляется существование Валаамского монастыря, видно, что иноки его проводили жизнь самую строгую, что там были и общежитие, и отшельники, и всеми иноками заведовал игумен. Здесь в XIV веке жил некоторое вре­мя преподобный Арсений Коневский, совершивший дальнее странствование на святую Афонскую гору и положивший начало монастырю Коневскому. Сюда, во второй половине XV столетия, вступил юношей пре­подобный Александр Свирский: он занимался первона­чально трудами в общежитии, потом безмолвствовал на Святом острове, в тесной пещере, неизвестно — природной ли или иссеченной в скале. Святой ост­ров — каменная гора; подымается она из озера, окан­чивается к северу высоким утесом и принадлежит к группе малых островов, которыми в разных местах об­ставлен главный остров, как планета своими спутника­ми. В первой половине XV столетия жил здесь некото­рое время преподобный Савватий Соловецкий, пере­шедший впоследствии для глубокого уединения на Белое море, на дальний север, в пустыни Соловецкого острова, дотоле необитаемые. Он искал там того же и с таким же мужественным самоотвержением, чего ис­кали греки Сергий и Герман на Валаамском острове, находя свой Афон и свой Олимп слишком многолюд­ными, хотя это многолюдство и составляли лики ино­чествующих [117] .

Не раз Валаамский монастырь подвергался опусто­шению от шведов; не раз иноки его падали под остри­ем меча и землю, орошенную потом молитвенным, орошали кровью мученической; не раз пылали святые храмы и хижины иноческие, зажженные рукою врага или неосторожностью. Но местность Валаамского мо­настыря, его многообразные удобства для всех родов иноческой жизни, скоро возобновляли в нем черно­ризное народонаселение. Валаам назначен, освящен в место богослужения, как бы самой природой. Преда­ние древнее, но, кажется, имеющее основание, гово­рит, что в то отдаленное время, когда страна эта была во мраке язычества, здесь совершалось поклонение кумирам [118] . Когда взглянешь на эти темные, глубокие воды, на эти темные, глухие леса, на эти гордые, могучие скалы, на всю эту величественную картину, беспрестанно изменяющуюся и беспрестанно живопис­ную; когда прочитаешь в ней глубокое поэтическое вдох­новение, сравнишь с роскошной местностью Валаама скудную местность окружающей его Финляндии, — скажешь: «Да, здесь должен был жестокосердый и во­инственный Скандинав изменять свои бранные, суро­вые думы и ощущения на благоговение; здесь должна была душа наполняться всем, что возносит душу чело­веческую к высшим ощущениям, доставляемым религи­ей».

То же предание приводит сюда святого апостола Андрея, пришедшего, по сказанию Нестора, из Киева в Новгород, и путями морскими возвратившегося в Южную Европу, где в Ахайе ожидал его венец мучени­ческий. Он говорит, что апостол по реке Волхов дос­тиг Ладожского озера, через озеро достиг Валаама, об­ратил в христианство жрецов, обитавших на нем, и ос­новал Церковь христианскую. Это предание называет Сергия спутником апостола, — по отшествии его, на­ставником этих стран в христианстве.

Что мудреного? Во всю землю изыде вещание их и в кон­цы вселенным глаголы их (Пс.18:5), свидетельствует Писание о пу­тешествиях апостолов. Их труды принадлежали не како­му-нибудь одному народу, — всему человечеству; заботли­вое внимание их, любовь их сердца, привлекались не образованностью, не гражданским устройством и силой, — привлекались бедствием падшего человека, был ли он скиф или варвар, иудей или эллин (см.: Кол.3:11). Почему же не прийти святому апостолу Андрею к праотцам нашим, славянам, и соседям славян, скандинавам? Почему не посетить ему место, освященное для богослужения на­родного, — там не насадить Богопознания и богослужения истинных? Почему не допустить мысли, что Сам Бог внушил апостолу это высокое, святое намерение, дал силу к исполнению его? Дикость, малоизвестность страны, дальность, трудность путешествия, не могут быть достаточной, даже сколько-нибудь сильной причи­ной, чтобы отвергнуть это предание. Немного позже времен апостольских ходили путями этими целые воин­ства: почему же не пройти ими апостолу, водимому десницей Божией и ревностью апостольской?

Вот уже предание не темное, не сомнительное, а верное, чисто историческое. Монашеская жизнь на Валааме и восточное исповедание веры христианской в стране той процветали гораздо раньше и сильнее, нежели сколько мог бы заключить путешественник при поверхностном посещении края, при кратковре­менном взгляде на него. Надо посмотреть попристаль­нее, надо пожертвовать довольно времени, прислу­шаться внимательно к рассказам и валаамских иноков, и прибрежных жителей, из них извлечь сведение, дос­тойное быть внесенным в скрижаль истории, достой­ное внимания современной образованности, памяти образованного потомства. Столь развилась иноческая жизнь на Валаамском острове, что перекинула побеги свои через озеро, на противоположный берег, на кото­ром стоит теперь Сердоболь. На том берегу было двенадцать скитов, основанных валаамскими иноками, находившихся под управлением и духовным руковод­ством игумена валаамского. Жители берегов исповедо­вали православную восточную веру, заимствовав позна­ние ее из монастыря Валаамского; по берегу до самого Кексгольма стояли храмы православные. Корелы это­го берега Ладожского озера были православны, как православны теперь Корелы противоположного бере­га, жители Олонецкой губернии. У тех и других — один язык, с самым малым изменением, не препятствующим понимать друг друга, беседовать друг с другом; была у них и одна вера.

Но пришло злополучное время, — финны склонились к учению Лютера. На местах, где красовались православные храмы, где совершалось бо­гослужение православное, где Божественная литургия роднила небо с землею, — ныне стоят лютеранские кирки, оглашаемые лишь тощей проповедью холодно­го пастора. Он, говоря народу в проповеди своей одно поверхностное, ученое сведение об Искупителе и Его нравоучении, говорит каждый раз как бы надгробное слово над утраченной истинной живой верой и Цер­ковью этими людьми и местами. Кроме устных преда­ний, единогласно свидетельствующих о факте, есть еще ему живое свидетельство. Это — целые селения финляндцев, тысячи финляндцев, исповедующих поны­не православную веру. Для них богослужение отправ­ляется на славянском языке, по нашим церковным кни­гам, нашими священниками, которые произносят толь­ко поучение народу на его родном языке, финском. Трудно ли было шведам, при этой простодушной вере, ввести здесь лютеранизм? Им стоило только изгнать, или убить священников русских, и заставить лютеран­ского пастора маскировать своей проповедью страш­ную потерю, которая от времени и от того, что не была вполне понята, забыта.

Надеюсь, что это сведение будет приятно многим! Едва ли многие знают, что в недрах Финляндии еще живо Православие, что оно не вновь насажденное, живет там исстари, остаток общей древней христианс­кой религии, заменившей язычество. Многие из ны­нешних прибрежных финнов сохраняют любовь к Церкви предков, отторгнутых от нее обманом и наси­лием. Они желали бы возвратиться в ее спасительные недра, но никакой голос не призывает их, и они ма­шинально влекутся в кирку Лютера, как бы по продолжающемуся еще действию насилия.

Когда же совершилось злосчастное превраще­ние? — Религиозная участь финляндского берега — в союзе с участью Валаамского монастыря, из которого, видно, всегда текла, как из сердца, религиозная жизнь для всей страны этой, процветала и умалялась, сооб­разно тому, много ли, или мало сообщал ей сил Вала­амский монастырь. В начале XVII столетия шведский полководец Понтус де ла Гарди, причинивший столько зла России, разорил обитель Валаамскую; церкви и кельи предал пламени, иноков — острию меча; некото­рые убежали, унеся с собою мощи святых основателей монастыря. Подобной участи подвергся и левый берег Финляндии: православные храмы сожжены; священ­нослужители убиты, или изгнаны; распространен меж­ду жителями лютеранизм, последователи которого ды­шали еще фанатическим пристрастием к своей лишь родившейся вере, готовившейся умыться в крови Трид­цатилетней войны. Достойно замечания, что селения, сохранившие Православную веру, находятся не на са­мом берегу Ладожского озера, не на пути завоевателей, но глубже в Финляндии, за горами, за болотами, есте­ственными оградами страны: там затаились, спаслись они от взора и религии протестантов. В это время многие финны перебежали в Россию для сохранения веры: встречаете их потомков православных в Новго­родской и Тверской губерниях.