Страница 15 из 21
Через идею представительства, которая была введена Московским собором 1917/18 г. в систему церковного управления, единство церковного тела было нарушено, и его разделение было объявлено нормою: высокое признание существования в церкви разных групп, имеющих разные интересы. Московский собор не заметил, что идея представительства как правовая идея к Церкви неприменима. Епископ не является представителем своей епархии и не может действовать как ее представитель. Он возглавляет местную церковь как ее предстоятель и действует от ее имени при постоянно сопровождающем согласии и рецепции ее народа, а потому в нем действует вся церковь, т. к. он в церкви и церковь в нем. Клирик или мирянин может действовать в Церкви только от своего имени или от имени той группы, которую он представляет. Конечно, если Церковь — правовой организм, в котором имеются разные группы (епископат, клир, монашествующие, миряне), то в правовом смысле каждая группа может иметь своих представителей. Все же остается вопрос: каким образом через представителей отдельных групп услышан будет голос Церкви? Сумма имеющихся в Церкви отдельных групп не может составить живого тела Церкви. Воля Божья открывается только в Церкви, а не в соединении представителей отдельных групп. Как ни парадоксально, но по схеме Московского собора народ Божий (λαός του θεοί) не имеет участия в управлении.
Миряне, призванные в качестве соуправителей, не создают участия народа, а создают ряд должностных лиц и ряд церковных учреждений. Большинство из них было вновь создано Московским собором, но некоторые из них перешли из синодального периода в новый с соответствующими, конечно, изменениями. Между консисторией и епархиальным Советом нет различия по существу, а имеется только различие в большем или меньшем обладании прав, т. к. и тот, и другой органы — это правовые учреждения.
Сам по себе факт призыва мирян к управлению не может снять вопроса, на каком основании миряне управляют церковью. Каким образом в церкви обычные выборы представителей от мирян могут их облечь служением управления и преподать им благодать для этого служения? Если выбранные представители мирян не имеют даров управления, то каким образом они могут управлять церковью? Поразительно то, что этот вопрос вообще не ставится.
Во всяком случае, управление в церкви становится лаицизированным в дурном смысле слова. Это тот тупик, в который право завело церковное сознание. В конечном счете для церковного народа не имеет значения, управляет ли епископ сам или с представителями от мирян. Это не имеет значения потому, что народ не выполняет того служения в области управления, к которому он призван Богом — служение свидетельствования. Этого служения народ не может передать своим представителям, т. к. оно принадлежит не отдельным членам, а всему народу. Впрочем, в схеме управления, установленного Московским собором, как и при синодальном устройстве, нет места для согласия народа и церковной рецепции. Если о первом еще можно говорить с большими оговорками в приходском устройстве, то оно совершенно исчезает в епархиальном и центральном управлении. Ни один современный епископ не мог бы повторить слова Киприана, что он ничего не делает без совета пресвитеров и согласия народа, т. к. именно этого он сделать не может. Что касается рецепции, то всякая попытка ввести ее в действие была бы встречена как недолжное вмешательство в дела других церквей. В самом деле, если бы решения поместного собора должны были бы, хотя бы в принципе, подлежать рецепции других церквей, то это было бы воспринято при современном национализме и сепаратизме поместных церквей как нарушение их автокефальности.
Также ни одна епархия не согласилась бы, чтобы решения ее епархиального собрания подлежали бы рецепции другими собраниями. Правда, Московский собор оставил место для апелляции, но апелляция не может заменить церковной рецепции, т. к. это явления разнородные: апелляция имеет правовой, а рецепция — благодатный характер.
Пример Московского собора, который собрался в исключительно трудное время и члены которого показали много церковного мужества, доказывает, что при самых лучших намерениях церковная реформа не может быть действительной, если она не выводит церковь из области права, т. к. право в церкви не является творческим началом. Русская церковь в начале XX века ждала реформы, как она ее ждала в начале XVIII века, реформы освобождения от права, во всяком случае, ослабления правового начала в церковной жизни. Вопреки этому, Московский собор усилил начала права в русской церкви. Церковное сознание не отдавало себе отчета, что право, будучи необходимым началом государственной жизни, неприменимо к церковной жизни без нарушения основных ее начал, на которых эта жизнь покоится. Как ни высоки и ни совершенны демократические принципы, которые введены в церковное управление Московским собором, им нет места в Церкви, т. к. Церковь — не демократия, а народ Божий, избранный самим Богом и Им поставленный для служения в Церкви. Его активность не имеет ничего общего ни с избирательными, ни с представительными началами, а покоится на благодатных дарах. Миряне не могут управлять в Церкви совместно с теми, кто через сообщение даров Духа призван к управлению в доме Божьем. Таков вывод из опыта Московского собора, и этот вывод есть древняя норма Церкви.
Неудача Московского собора не означает неудачу самой задачи. И сейчас мы стоим перед необходимостью возродить активность верных в области церковного управления. Она должна быть выражением служения, которым они облечены в Церкви, а не вмешательством в служения, на которые они не получили благодатных даров. История необратима, и мы не можем, если бы даже хотели, вернуться к началам истории Церкви. В истории система церковного управления менялась и будет еще меняться, но эта ее текучесть не должна менять основные принципы управления: епископ с пресвитериумом [127] и церковное собрание [128]. В последнем должно находить свое выражение общее царственно–священническое служение народа, а в первом — особое благодатное служение управления.
Глава 4 УЧАСТИЕ ВЕРНЫХ В ЦЕРКОВНОМ УЧИТЕЛЬСТВЕ
1. По 64–му правилу Трулльского собора, «не подобает мирянину (лайку) пред народом произносити слово или учити, и тако брати на себя учительское достоинство, но повиноваться преданному от Господа чину, отверзати ухо приявшим благодать учительного слова, и от них поучатися божественному» [129]. Учительство является особым благодатным служением, и потому учить в Церкви могут только те, кто получил благодать учительного слова. На основании учения ап. Павла о деле служения [130], Трулльский собор исключил верных из области учительства, потому что они не имеют даров учительства.
Запрещая верным учить в церковном собрании, Трулльский собор продолжал древнюю традицию Церкви. «И ин поставил одних пастырями и учителями…» (Еф. 4, 11). С апостольского времени в Церкви существовали дидаскалы (учители) как носители особого благодатного служения. Нам трудно точно определить, в чем состояло их служение, но ясно одно, что оно не исключало учительство предстоятелей местных церквей и не только в тех церквах, в которых не было дидаскалов, но и там, где они имелись. Проповедь, если не с самого начала, то уже очень рано входила в служение епископа. Об этом мы имеем прямое указание у Иустина Мученика. В своей Апологии он сообщает: «Потом, когда чтец перестанет, предстоятель посредством слова делает наставление и увещание подражать тем прекрасным вещам» [131]. Иустин Философ был одним из тех древних дидаскалов, которые нам известны. Имел ли он возможность учить в церковном собрании Римской церкви, мы не знаем. Если даже имел, что вполне вероятно, то рядом с ним стоял ее предстоятель как проповедник. В III веке начинает намечаться тенденция усвоить учительство в церковном собрании исключительно епископам и отстранить от него прежних дидаскалов, где они еще удержались. Из этой эпохи известен конфликт, возникший между Оригеном и его епископом Димитрием Александрийским.
Проповедь Оригена в церкви по просьбе двух палестинских епископов — Александра Иерусалимского и Феоктиста Кесарийского — вызвала энергичный протест со стороны Димитрия Александрийского. В своем письме к Димитрию палестинские епископы оправдывали поступок Оригена, а также и свою просьбу к нему о проповеди в церкви: «Ты еще прибавляешь в своем письме, что никогда не слышно, да и теперь не обычай, чтобы в присутствии епископов проповедовали лайки: не понимаю, как можешь ты так явно говорить неправду? Святые епископы, как скоро находили людей, способных принести братиям пользу, то приглашали их проповедовать народу…» [132]. Не раз высказывалось мнение, что этот случай из жизни Оригена свидетельствует о том, что учительство было доступно простым верным в древней церкви. В действительности, он свидетельствует об обратном, а именно о том, что учительство в Церкви, согласно древней традиции, является особым служением [133], и что оно тем самым закрыто для тех членов Церкви, кто не призван к этому служению. Конфликт Димитрия Александрийского с палестинскими епископами, людьми одной и той же эпохи, фактически был конфликтом разных эпох. Димитрий нисколько не запрещал Оригену учить в его школе, но, с точки зрения Димитрия, учительство в церкви было исключительной принадлежностью иерархического служения. Александрийская церковь менее, чем другие, нуждалась в проповеди дидаскалов, т. к.