Страница 99 из 169
Если находишь, что земной странник шел неуклонно путем веры, добродетели и упования, или, по крайней мере, окончил шествие спасительной стезей покаяния и слез, то в сердце рождается отрадное чувство, кажется слышишь свыше голос: рабе благий и верный ...вниди в радость Господа твоего! (Мф. 25; 21), или сей отрадный глагол:отпущаются греси ея мнози, яко возлюби много (Лк. 7; 47). Но когда усматриваешь, что вся жизнь усопшего наполнена была изменами совести и нечистотой греховной, и что эта нечистота не омыта слезами сокрушения сердечного, не искуплена делами веры и любви к ближним, то душа невольно объемлется некиим тайным страхом. Стоишь в таком случае у гроба, как стоят у того места, в которое только что ударил гром, и над которым еще блистает молния.
Благодарение Господу, что мы можем рассуждать таким образом у этого гроба, не опасаясь возмутить тем покоя ни усопшего собрата нашего, ни воздающих ему теперь долг последний.
Правда, что святая вера наша, предлагая нам в избытке столько и естественных, и сверхъестественных средств для нашего преспеяния в истине и правде, в чистоте и самоотвержении, имела бы право требовать от каждого из нас гораздо больших успехов и плодов духовных. Но где искать между нами тех людей, которые своей жизнью и правилами выражали бы всю высоту и Божественность нравственности евангельской, которые собственным примером обнаруживали бы пред всеми, что может сделать из человека вера христианская? Увы, драгоценное преимущество это, кажется, навсегда осталось за первыми веками христианства, когда последователи Иисуса распятого были, по свидетельству Апостола, яко светила в мире.
В наши времена душевного охлаждения к вере и предметам священным, времена забвения благих примеров и святых правил отеческих и то составляет уже немалую отраду и утешение, когда встречаешь жизнь, от начала до конца проведенную под мирным кровом веры и Церкви, никогда не разлучавшуюся если не с законом (Божиим- ред.) и добродетелью, то со смирением и покаянием, тем паче, если она в то же время освящена делами любви и милосердия христианского. Кто захотел бы видеть в жизни кого-либо из усопших братий своих еще большее количество совершенств и добродетелей, тот обрати это желание и требование на самого себя и свою жизнь. Решение же о том, что могло быть сделано и не сделано каждым из них, да предоставится Тому, Иже един весть все пути человека и все тайны сердец. Во всяком случае, присутствуя при чьем бы то ни было гробе, гораздо полезнее для нас, вместо поверхностных и ни к чему не ведущих суждений о деяниях почившего, рассматривать в его жизни пути Промысла Божия и, рассматривая, научаться, как идти по ним, не озираясь вспять, не совращаясь ни десно, ни ошуюю, когда они сретаются с нами в собственной нашей жизни. В некий пример сего поступим таким образом и у этого гроба.
Если есть на земле жребии, так называемые, необыкновенные, то один из таковых очевидно выпал в удел почившему в Бозе собрату нашему. Ибо с чего началось житейское поприще его? - с доли самой безвестной и смиренной. Чем окончилось? - такой высотой и известностью, какой только можно было достигнуть в его звании. Представьте юного поселянина, оставляющего родимый кров и исходящего на путь жизни, в страну дальнюю, с одним благословением родительским! У него нет никаких других средств к успеху, кроме того, что дает человеку Бог и чего не могут отнять люди, то есть здравого природного ума, чистой совести, твердой воли и желания трудиться на пользу свою и ближних. Пред ним, не как пред многими другими, не пространное, готовое уже и углаженное поле для деятельности, а одна узкая, темная, тернистая стезя, идущая над пропастями и ведущая, един Бог ведает, куда. Но выбирать не из чего: оградившись крестным знамением, со слезами, может быть, на глазах, юный и неопытный селянин вступает на эту стезю; видит всю трудность своего положения, но идет; закрывает глаза над пропастями и стремнинами, но идет; изнемогает в силах, падает иногда, но, встав, паки идет, - ибо при всех трудностях и опасностях путь заметно ведет вверх.
И вот предчувствие и вера в Промысл Божий начинают оправдываться; в награду терпению, честности и постоянства узкая стезя жизни расширяется и углаживается; утесы и пропасти исчезают, являются виды один другого знаменательнее; представляются места отдыха одно другого удобнее. Тот, кто в начале зависел от всех и всего, сам начинает оказывать влияние на многих; кто почитал за счастье быть помощником и сотрудником у других, соделывается началом и душой предприятий и союзов торговых; приходит в известность по всем краям Отечества; обращает на себя внимание власти предержащей, удостаивается почестей и отличий наряду с давними слугами Отечества; становится, наконец, главой дома, с которым немногие из того же сословия могут равняться по всеобщей известности и доверию.
Таково было земное поприще раба Божия, которого смертные останки предлежат теперь взорам нашим! Поприще многотрудное, сопряженное со многими искушениями, подлежавшее всем превратностям и непостоянству счастья земного, могшее не раз прерваться самым печальным образом, но до конца жизни его продолжавшееся под тем же благословением свыше, под которым оно началось так успешно. В похвалу почившего должно сказать, не обинуясь, что не только веси, [но и] самые обширные грады сохранят надолго память о том, чем они были одолжены его неутомимой и обширной деятельности. Особенно же наш град не должен забыть, кому он преимущественно обязан тем благолепием своих зданий, которое так отличает его между градами, ему равностепенными.
Представляя все это, какое первое и последнее чувство должно быть теперь у гроба этого в сродниках и друзьях усопшего, как не чувство глубокой благодарности ко всеблагой деснице Божией, которая ущедрила его особенными способностями, соблюла его непреткновенным в самых темных и трудных путях его жизни и венчала постоянным успехом дела и предприятия его? Усопший сам вполне чувствовал это и от души любил повторять святые слова Псалмопевца: Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущий (Пс. 126; 1). Господь создал дом, им теперь оставляемый, и живущие в нем и пользующиеся плодами трудов его ничего не могут сделать лучше, как взирать на свое состояние теми же очами, которыми взирал усопший, то есть как [на] последствие не столько трудов и благоразумия человеческого, сколько особенного благословения свыше.
Почивший не только говорил таким образом, но и действовал сообразно тому. Если каких главных недостатков можно было опасаться у него на его поприще, то преимущественно двух: неразборчивости в средствах к достижению своих целей и горделивого надмения по достижении последних. Апостол не без причины, конечно, заметил, что хотящии богатитися впадают в... похоти многи несмысленны и вреждающия, яже погружают человеки во всегубителство и погибель (1 Тим. 6; 9). Но усопший умел благодатью Божией сохранить себя от этих похотей несмысленных. Умеренность в желаниях, степенность в действиях, удаление от всего мечтательного, шествие одним и тем же путем были всегдашними отличительными его качествами. Приобретенное несправедливостью казалось ему не столько приобретением, сколько потерей. Потому он скорее готов был уступить свое собственное, нежели иметь какую-либо выгоду с огорчением для ближних. Отсюда-то, без сомнения, происходило то всеобщее доверие, по которому слово, им данное, почиталось не слабее обязательств законных, так что отдающий ему свое достояние почитал его столько же безопасным, как бы оно находилось в собственных руках.
Такое доверие при огромности средств, которыми мог располагать усопший, еще более подвергало его другой опасности от духа кичения, столь сродного всем временам, особенно нашему, всем людям, особенно тем, которые взошли на высоту из низкой доли и, как говорится, составили себе имя и счастье сами. Но чувство веры и преданности Промыслу, стоя на страже, спасали почившего и от этого душевного недуга. Пастырям Церкви не было нужды исполнять в отношении к нему совет Апостола: Богатым в нынешнем веце запрещай не высокомудрствовати, ниже уповати на богатство погибающее (1 Тим. 6; 17). Ибо он сам весьма часто повторял за них для себя эту святую заповедь и старался исполнять ее во всей силе. Кому в собрании не готов был он уступить своего места? Как далек был он от всяких личных распрей и споров! Как кроток и прост в обращении с низшими себя! Когда другие почитают за долг сокрывать свое малое и простое происхождение и не воспоминать о прежнем стесненном состоянии, усопший, казалось, находил особенное удовольствие в том, чтобы поведать и открывать все это в отношении к себе. И чем обыкновенно заключалось у него воспоминание о прежнем убожестве и безвестности? - Смирением и исповеданием над собою особенной милости Божией, благоговейным сознанием долга благодарить за нее Господа, употреблением благ земных в Его славу и на пользу ближних.