Страница 94 из 169
Нет, заключим то, что следует, - то есть что простое, но твердое наставление в доме отеческом в началах веры и нравственности может обойтись, при известных обстоятельствах, без пышного наряда искусственного образования, между тем как это образование, со всей роскошью его, не может заменить собою правил отеческих и сделать благопотребными на служение Отечеству самые блистательные дарования, когда им недостает чистоты нравов и жизни.
В великую школу опыта почивший в Бозе граф вступил в таких летах, в каких иные не вступают еще в училища (ему не было тогда и двух полных шестилетий); зато он тотчас нашел себе наставника и руководителя в том, у кого с пользой могли брать уроки самые опытные вожди и начальники. - То был незабвенный герой Дона Платов! У такого наставника уроки состояли из перенесения за веру, царя и Отечество всякого рода опасностей, из непрестанного нападения на врагов, из ежедневных побед или уклонений от поражения. Юный питомец, для гения которого совершенно пришелся этот род подвигов и сражений, вскоре показал, что он не замедлит сам занять место начальника и вождя. Открывается война с галлами за независимость Пруссии, - и юный витязь спешит украшать себя первыми лаврами так, как бы они были уже последние. Целый ряд подвигов необыкновенного мужества немедленно обращает на него самое лестное внимание двух монархов, из которых каждый украшает грудь его знаком отличия, подобающего мужеству и самоотвержению. По этому грозному самоотвержению гордый повелитель галлов (Наполеон Бонапарт-ред.),несмотря на свои тогдашние удачи, мог уже предузнавать, что сретит его в ту пору, когда [сам] он примет безумное намерение - вторгнуться в самое сердце России.
Лютая брань переносится с Запада на Север, - и гранитные скалы Финляндии видят в Орлове то же мужество, но видят и распорядительность и человеколюбие, приличные вождю хотя невеликого, но важного по своему назначению отряда. Когда другие военачальники вместе с ратью идут неудержимо вперед и проносят победу едва не до столицы неприятельской, Орлов поддерживает и упрочивает завоевания, храня сообщение победителей с Отечеством на огромном пространстве, пересекаемом и возмущениями жителей, и высадкой с моря вражеских полчищ. Чтобы поспеть везде вовремя, Орлов делит не только малую дружину свою, но, можно сказать, самого себя. Борго, Гельсигнфорс, Христианштадт видят его непрестанно пред собою и в безмолвии поникают под неутомимым полетом орла русского.
Так приготовлялся будущий герой и защитник Отечества! Я говорю - приготовлялся, ибо самые брани предшествующие, несмотря на их лютость и разнообразие, все были не что иное, как кровавое введение в последующую великую брань отечественную, изменившую лицо земли. Среди этой-то брани суждено было раскрыться всем великим качествам почившего; в эту-то священную годину бедствий и славы явился он не только благопотребным слугой Отечества, но одним из видимых орудий Провидения к его избавлению! Здесь-то потому и мы должны сосредоточить внимание наше, дабы вполне оценить подвиги почившаго.
Взамен подробностей остановимся вниманием на важнейших эпохах той незабвенной брани.
Во всех этих самых решительных для Отечества встречах рати нашей со врагом почивший герой приемлет участие самое решительное.
В самом деле, кто это, приклонившись к непроходимой равнине и показав своим воинам предварительно ее непроходимость, дабы знали, что надобно победить или умереть (то есть не повернуть назад-ред.), приемлет под Тарутином на свою грудь пол армии неприятельской и, удерживая ее целый день, дает возможность защитникам Отечества вступить на путь, для них необходимый и от них видимо уходивший? - Орлов.
Кто это первый получает [от Бога] счастливую мысль напасть внезапно при Тарутине на венчанного храбреца неаполитанского, и первый же приводит ее в счастливое исполнение и предначинает блистательным своим успехом долгий ряд побед и славы отечественной? - Орлов. Кто это всю ночь, предшествовавшую постыдному отступлению врагов от Малоярославца, тревожит их нападениями и страхом, подвергает самого повелителя их очевидной опасности быть взятым в плен, и таким образом отъемлет у него последний дух и охоту к новым замыслам? - Орлов.
Взвесьте, почтенные слушатели, важность этих четырех событий и судите сами, справедливо ли сказано нами, что почившему в Бозе графу Василию дано было не только быть благопотребным слугою Отечества, но и видимым орудием Провидения в самые решительные минуты для его судьбы и благоденствия. Тем, которые удостаиваются такого вышнего избрания, не только, по выражению Апостола, вся поспешествуют во благое (Рим. 8; 28), но, можно сказать, сама смерть бежит от них, завидя на челе их печать этого предызбрания. Не погрешим, если с благоговением признаем, что на челе почившего была сия таинственная печать. Иначе как изъяснить, что он во все продолжение войны Отечественной, непрестанно находясь или впереди наступающей, или позади отступающей [армии], и, следовательно, всегда пред лицом врага ужасного, ежедневно сражаясь и идя на смерть, не только пребыл живым, но даже и неуязвленным?
Но вот орлы русские уже за пределами России. Брань отечественная кончилась; открылась другая, европейская, или паче - всемирная. Какое место займет в ней юный герой? К чему призовет его доверенность монарха, столь много заслуженная? Быть по-прежнему вместе с другими стражем безопасности для ратей отечественных, оком движений военных, предвестником победы над врагом? Нет, это место займут другие. Теперь нужна новая священная стража; меньшая по числу, но не меньшая по важности и своим последствиям. Среди ратей отселе будет находиться монарх Всероссийский, на главе которого сосредоточены надежды не только Отечества, но и всех народов, стенавших под игом завоевателя, но который по великому духу своему столь же мало умеел щадить себя от опасности, как и последний воин. Охранение сего-то священного лица, сего-то предводителя царей и народов примет на рамена свои Орлов. Как мало безопасности было в этом по видимому не так опасном служении, показывает смерть Моро, сраженного острану благословенного монарха. Притом защитник лица царева будет обращаться в защитника славы отечественной всякий раз, когда она будет подвергаться видимой опасности от успехов врага. Свидетели тому Бауцен, Люцен, особенно Лейпциг.
Кто не знает, что среди брани Лейпцигской, где решалась судьба Европы, была роковая минута, в которую победа видимо хотела склониться в сторону прежнего любимца своего? - Уже средоточие ратей наших сбито со своего места; защитники его рассеяны; толпы врагов несутся вперед, - минута ужасная! Но вот по гласу монарха летит с малой, но непобедимой дружиной Орлов, - и равновесие восстановлено, нападение отбито, враги в свою чреду ищут спасения в бегстве. Таким образом, и в этом случае почивший явился видимым орудием Провидения, положившего в судьбах своих сломить гордый рог нового Навуходоносора.
Меркнущая звезда Наполеона, как известно, вспыхивала потом еще не раз разрушительным блеском своим; и герой Тарутина не раз потому еще имел случай, вместе с другими вождями, гасить зловещее пламя ее потоками крови неприятельской, доколе увенчанный новыми лаврами не имел утешения и чести войти острану хранимого им монарха в гордую столицу галлов. Как умели ценить подвиги его иноплеменники, свидетель - этот знак отличия, возложенный на него при сем случае новым законным монархом Франции.
По возвращении в Отечество хранитель лица царева не мог иметь лучше награды за долговременные подвиги свои, как оставаться постоянно при этом лице и быть свидетелем великих дел Александра, будучи готовым в то же время лететь всюду, куда могла призвать нужда или опасность Отечества. Но время великих опасностей уже прошло; брани, подобные браням двенадцатого года, повторяются не десятилетиями, а веками, и меч тарутинский должен был оставаться отселе в ножнах, служа украшением не только того, кто с такой славой носил его, но, можно сказать, целого воинства Донского.
Увы! суждено было еще раз обнажиться мечу этому и блеснуть, но уже блеском не молнии военной, а факела надгробного!.. Любимый монарх еще раз потребовал для себя охраны не от стрел вражеских, а от чрезмерности любви народной, сопровождения не в столицу Франции, а в могилу... Кто мог лучше воздать сей последний долг, как не тот, коему лицо почившего монарха было как бы усвоено предшествовавшим служением? И Орлов-Денисов, по воле великого преемника Александрова, становится на страже гроба, к которому обращены были взоры всего мира. Град наш видел, как бодрственно стоял он на той священной страже, как пламенно молился об упокоении души его в том самом храме, - и вот стены этого же храма видят теперь посреди себя его собственный гроб, и мы совершаем молитвы об упокоении души его!..