Страница 79 из 169
Но особенно умилительны были в том торжественном священнодействии три минуты.
Первая, когда благочестивейший государь, приступая к принятию венца прародительского, в слух всей Церкви произнес святой Символ веры Православной. Это был Константин Великий, произносящий исповедание веры в слух Собора Вселенского!
Вторая разительная минута - когда монарх, увенчанный уже и облеченный во все утвари царского сана, преклонил, подобно последнему из подданных своих, колена пред Царем царствующих и возгласил смиренную молитву о даровании ему "духа премудрости и разума, воеже судити людем своим в правду, духа силы и крепости, воеже хранить, строить и возвышать благоденствие боговверяемой ему державы Всероссийской". Это был юный Соломон, пред лицом храма испрашивающий в молитве у Бога отцов своих мудрости правительственной!
Третья, самая священная минута, - когда самодержец по окончании литургии, отложив знаки царского величия, в единой порфире приступил, подобно новокрещенному, к помазанию святым миром для приятия даров Святаго Духа, и вслед затем - ко Причащению Божественных Тайн, для укрепления себя на подвиг царственный. В сии минуты он весь был благоговение, весь -смирение христианское, весь - страх Божий.
По самому свойству служения моего много видел я всякого рода причастников Святых Тайн, но никогда не зрел подобного умиления в причащающемся. В лице помазанника, казалось, соединялась священнотаинственно вся Россия. У многих из предстоящих потекли из очей слезы. От избытка чувств я едва не забыл, что мне надлежало послужить после Причащения омовению уст и рук державных. И совершая сие потом, я невольно мыслил: тако измовенный невидимо благодатию не требуетдругого омовения: есть бо весь чист (Ин. 13; 10).
Говорить ли затем пред вами о радости и восторге окружавшего храм народа, когда боговенчанный Помазанник, исшед из храма, как ангел Божий, явился пред ним, одеян и преукрашен всеми знаками сана державного? От звука церковных кампанов в Кремле сотрясается не воздух только, а самая земля, но и сей поражающий звук был не раз заглушаем громом восклицаний народных.
Рассказывать ли вам о той благости, с которой боговенчанный царь во все продолжение великого торжества своего обращал лицо свое ко всем, великим и малым, богатым и нищим? Каждый видел и чувствовал, что сердце его готово было объять любовью всю Россию, доставить радость всему страждущему, изгнать навсегда с лица земли Русской все печали и бедствия.
К сказанному разве присовокупить единое. На утрие дня венчального, когда все вокруг престола гласило славу боговенчанного, и вся Россия, в лице представителей своих, спешила с приветствиями пред лицо своего самодержца и супруги его, приемля оное в ряду иерархов и от меня, яко пастыря страны сей, о чем, думаете вы, между прочим благоволил он провещать мне?
О том, что это был последний день нашего южного Севастополя... Скажите сами, не подобно ли это тому, как Богочеловек среди самой славы Фаворской беседовал некогда с Моисеем и Илией о Голгофе (Лк. 9; 31), бывшей тогда для Него еще впереди, а теперь - для нас - уже пройденной?..
Таковы, братие, впечатления, изнесенные, без сомнения, не мною одним из первопрестольной столицы во все края России. Не имея возможности быть свидетелями происходившего там, вы, однако же, сами заранее могли судить о том уже по чрезвычайному потоку милостей, тотчас истекших на всю Россию от престола царева; и, без сомнения, с радостью заметили господствующую в сих милостях черту милосердия, эту боголюбезную добродетель, которая наиболее уподобляет царей земных Самодержцу Небесному. Еще ближе могли судить о том же по любвеобильному, можно сказать, четверо-евангельскому гласу признательности царской, простертому к четырем областям многострадальной страны нашей, и, в особенности, - по тем беспримерным словам, в которых с таким преизбытком отеческой милости ублажен и возвеличен град наш...
После того, обнимая единым взором все прошедшее, что остается нам, братие и сограждане, как не пасть в благодарности пред Царем царствующих, и словами молитвы церковной возгласить: "Благодарим Тя, Владыко и Господи, яко, наказав нас кратким бывшия печали посещением, се изобильно исполнил еси радостию и веселием сердца наша, оправдав над нами царствовати возлюбленного раба своего, благочестивейшего государя императора Александра Николаевича"! Аминь.
V.СЛОВА И РЕЧИ ПРИ ИЗБРАНИИ НА ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДОЛЖНОСТИ И ПРИ ОТКРЫТИИ ОБЩЕСТВЕННЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ
Речь Святейшему Правительствующему Синоду ректора Киевской Духовной Академии, архимандрита Иннокентия, при наречении его во епископа Чигиринского, сказанная 18 ноября 1836 г.
Святейшие отцы, и богомудрые пастыреначальники и представители Святой и Православной Церкви!
Когда нарекают имена младенцам, то нарекаемые ответствуют нарекающим их - или молчанием, или слезами. Может быть и для меня, который рад бы обрестисямладенцем о Христе, может быть и для меня при настоящем наречении моем приличнее были бы не слова, а или благоговейное молчание, или слезы.
Что мне сказать достойного слуха вашего? Благодарить ли за избрание? -Но святое дело сие выше благодарности человеческой, и если может быть в этом случае благодарность, то одна - делами благими, а не словами красноречивыми. Признаваться ли в немощи? В ней признавались и лучшие меня; а моя немощь без признания давно известна каждому из вас. Обещать ли усердие и верность новому званию? Но без твердой решимости быть верным ему не надлежало бы касаться и прага сего святилища. Ищу и не нахожу слова, достойного слуха вашего!
А слезы? - Они готовы сами собою, при одной мысли о том, что я приемлю на себя с новым именем и званием. Я должен отделиться от сонма собратий моих по званию и стать на крылах орлих; что, если стоя на них, не буду уметь вознестись желанием над всем дольним и парить непрестанно чистой мыслью к Солнцу правды? Я должен приять в руки светильники, дабы осенять светом Христовым Церковь Христову; что если свет этот, осеняя многих, не отразится во мне самом и не озарит собою лепоты тех благих дел, за которые, видя их, все прославят Отца Небесного? Я должен буду возложением рук низводить благодать освящения на самых служителей алтаря и соделывать их чрез то самих способными к освящению многих; что если сия благодать будет преливаться через меня, как преливаются потоки вод через землю каменистую, не делая ее саму плодоносной? Этой-то мысли ужасались Киприаны и Афанасии; от нее-то плакали Василии и Григории; она-то заставляла убегать от избрания Златоустов.
А я, недостойный, стою здесь теперь и ничтоже вопреки глаголю!! -Не глаголю, подобно им, но, Бог свидетель, чувствую не менее их свое недостоинство; не глаголю потому, что признание немощи моей уже не раз касалось слуха вашего. Паче же Ты Сам, Господи, зрел и зришь, что я имел в виду не златое седалище пастыреначальничества, а Крест и гроб Твой святый, -что мысли мои как доселе привитали, так и отселе будут привитать там, где Ты положил за всех нас душу Свою.
Одно должно бы удержать меня от принятия сего жезла сопастыреначальничества - немощь моя. Но я слышу слово пророка: дерзай, - говорит он Иерусалиму, - ибо утешит тя нарекий тебя (Вар. 4; 30). Уподобляя и себя не в достоинстве, а в немощи Иерусалиму, и будучи наречен ныне о имени того же Господа, осмеливаюсь укрыться со всеми недостатками своими под сень его утешительного слова пророческого и восприять дерзновение Иерусалимово. Некое мановение к этому я имею уже в том, что, вопреки ожиданию, должен был явиться лицу вашему для принятия благодати освящения от целого сонма верховных пастырей Церкви Российской. Твердо верую, что возложением толиких рук, которыми освящены едва не все святители Церкви Российской, дополнится моя духовная скудость, уврачуется моя духовная немощь.
О силе этой-то веры иду сотворите волю монарха благочестивейшего, -не именем токмо, но и делами; иду сотворите волю вашу, споспешники Божий, паче же иду сотворити волю Твою, Боже! Ты нарицаешь не сущая яко сущая, и глагол Твой не возвратится тощъ. О, да не возвратится, молю Тя, он тощ и от меня, недостойного! С новым именем да восприиму новые силы. Да буду и пребуду, благодатью Твоею, верным провозвестником и нельстивым истолкователем святого слова Твоего, непостыдным совершителем и нелицеприятным раздаятелем святейших Таинств Твоих; да буду и пребуду неуклонным последователем веры и духа мужей апостольских, твердым и недоступным хранителем живоносных заповедей и преданий Святой Православной Восточной Церкви; да буду и пребуду пастырем не именем токмо, но и делом! Удостоив меня ныне стать со дерзновением пред лицом Церкви земной, сподоби, Господи, стать непостыдно и пред лицом Церкви Небесной, и приять некогда из собственных уст Твоих наречение одним из тех имен, которые никтоже весть, токмо приемляй (Откр. 2; 17). Более сего не желала и не желает душа моя, а я - раб Твой отныне и до века!