Страница 18 из 54
Дьякон Андрей Кураев не скрывает мотива, который, который позволяет ему так легко сходить с традиционных православных позиций в вопросах о творении — убежденность в том, что это вопрос "не догматический", а потому, следовательно, и не принципиальный. В статье "Может ли православный быть эволюционистом?" — он пишет:
"Да, в христианстве бывают моменты необходимой "жертвы интеллектом". Но эта жертва должна быть принесена догмату о Троичности Единого Бога, а не "догмату" о точном числе часов миротворения" [107].
Тема достаточно серьезная, а стиль слишком игривый. Похоже, вопрос не решается, а от него желают отмахнуться. Эволюционизм, к сожалению, посягает не на выдуманные смехотворные "догматы", а на сами устои христианства, и поэтому является самой настоящей ересью. Этого отец Андрей явно недооценил.
Любопытно было бы проследить за ходом рассуждений дьякона-миссионера. Он начинает статью с рассказа о том, что был приглашен на биофак МГУ, т. е. В собрание убежденных эволюционистов, и был принят прохладно.
"И лишь после того, как на следующей встрече я пояснил, что в православии возможно иное прочтение первых глав книги Бытия — отношения с аудиторией наладилось" [108].
Но беда вся в том, что у Святых Отцов другого понимания книги Бытия нет. И весь миссионерский успех отца дьякона в последующие встречи со студентами биологами был не успехом уловления душ в сети апостольского Православия, но, увы, стал еще большим запутыванием учащихся в сети ереси эволюционизма, в которой они пребывали со школьной скамьи.
Пусть в следующий раз о. Андрей придет с лекцией в акушерское училище и, чтобы не возлагать сверх необходимого на людей бремена тяжкие и неудобоносимые, не будет настаивать на том, что Пресвятая Богородица стала Матерью, пребывая Девою. Так, по всей вероятности, будет легче уловить практикующих гинекологов, специалистов по этим вопросам, в сети вдохновенной проповеди. Не потребуется от слушателей ни "жертв интеллектом", ни логического скачка, да и в союзники найдется кого взять — протестантов всего мира, которые "не настаивают" на догмате о приснодевстве Богородицы Марии: Однако, такое миссионерство, очевидно, также не будет проповедью Православия, но лишь утвердит людей в ереси и хуле. Совсем не так проповедовал в афинском Ареопаге святой Апостол Павел. Похвалив греков за их благочестие, апостол языков не постеснялся назвать безумную для эллинов весть о воскресении Христа из мертвых.
"Слышавше же воскресение мертвых, овии убо ругахуся, овии же реша, да слышим тя паки о сем. И тако Павел вышел от среды их"
(Деян. 17, 32–33).
Положительное содержание христианского благочестия не может зависеть от того, в какой аудитории говорит проповедник — перед язычниками, биологами-эволюционистами или акушерами-гинекологами. Даже малая ревизия Священного Предания Церкви может привести к великим догматическим искажениям.
Вольное перекраивание Шестоднева приводит к переосмыслению всего мироздания — вопросов, связанных с Адамом, его грехопадением, его искуплением кровью Иисуса Христа. О. Андрей пытается представить в виде абсурда никем не предлагавшийся "догмат" "о точном числе часов миротворения". Но он не замечает за своей усмешкой, что речь идет вовсе не об этом, а о вещах более серьезных. Так в Символе Веры можно было бы потешиться над "лишними" словами: "при Понтийстем Пилате". Казалось бы, какое значение для нашей веры имеет имя иудейского прокуратора, при котором кровью Богочеловека был заключен Новый Завет? Не стоит ли, осмеяв эту "недогматическую" вставку в вероучительный текст, отредактировать Никео-Цареградский Символ?
Однако всякому православному христианину должно быть ясно, что указание в Символе Веры на Пилата является конкретной исторической привязкой, причем не произвольной и безразличной, но вполне определенной. Так написано и в Катехизисе: "Для чего сказано, что Иисус Христос распят при Понтийстем Пилате?" — "Дабы означить время, когда Он распят". Но точно такие же мотивы — достоверности и исторической привязки — требует четкого определения времени жизни Адам, как мы верим не в "какого-нибудь" Адама, а в библейского. Никакого повода для потехи здесь не видится.
Тема об эволюции явно не удается отцу Андрею. О других вопросах он пишет ярче и вернее. Приведем характерный пример рассуждений о. дьякона.
"Тема сотрудничества Бога и творения возникает в Библии еще задолго до того, как впрямую зайдет речь о человеке" [109].
На неофита, который ни разу в жизни не держал Библию в руках, фраза может произвести сильное впечатление, особенно если к этому заметить, что один Ветхий Завет составляет 1282 страницы церковно-славянского текста. Но любой человек, открывший первую главу первой библейской книги, сразу заметит, что уже 26 стих книги Бытия повествует о сотворении Адама. Остается понимать фразу А. Кураева так, что выражение "еще задолго до Адама "означает" за 6 неполных дней". Ни на каком языке ни в каком переводе прочитать по-другому не удастся.
О. Андрей пытается сам прояснить, что он имеет в виду:
"Различные периоды в истории бытия начинаются с призыва Божия к самостоятельности земли" [110].
Непонятно только, почему он употребляет вовсе нетрадиционное слово "периоды" вместо общепринятых "дней".
Далее о. Андрей пытается доказать наличие эволюции на земле, опираясь на мнение Святых Отцов. Правда при этом он дважды забивает гол в свои ворота, приводя свидетельство ровно противоположные своей мысли. Василий Великий:
"земля вдруг (т. е. внезапно, а не в процессе долгого времени!! — свящ. К.Б.) приближается ко времени рождения".
Блаженный Августин:
"Бог все создал разом".
Непонятно, чему стоит больше удивляться — тому ли, как согласно все святые не допускают эволюционистской трактовки Библии, или тому, что этого в упор не замечают эволюционисты.
И уж действительно смешно после этого звучит следующая фраза:
"Но в Православии нет ни текстуального ни доктринального основания для отторжения эволюционизма" [111].
Характерно для всех эволюционистов, что когда они отчаиваются найти поддержку своим мыслям у Святых Отцов, то ничтоже сумняся пытаются выискивать авторитеты среди профессоров. Это оказывается сделать гораздо проще. Ряд имен приводит в своей статье и А. Кураев, но убедительнее и привлекательнее его позиция от этого не становится. Скорее наоборот.
Самой нейтральной из цитируемых о. Андреем богословских позиций является мнение профессора А.И. Осипова:
"Принципиально допустимы и креационная и эволюционная гипотеза".
К сожалению, согласиться даже с таким примирительным компромиссом можно лишь до тех пор, пока данное семя не прорастит убивающий Адама анчар. Высказывание:
"Принципиально допустима и гипотеза о том, что библейский Адам был, и гипотеза о том, что его не было"
— звучит уже больно по-эншейновски. Научные гипотезы как мирные овечки могут пастись на нашем мысленном лугу — но лишь до тех пор, пока мы не заметим, что под шкурой одной из овец по кличке Эволюция проглядывает серая морда волка-людоеда, готового сожрать Адама. Отец Андрей! Волк!! Ату его!
Справедливой и от того печальной можно признать одну мысль А. Кураева:
"Спокойное отношение к эволюционизму — это традиция православного академического богословия".
Отец дьякон верно отмечает один из плодов апостасии ХХ века. Но, слава Богу, эта позиция не отражает мнения всей Церкви. Не все архиереи такие модернисты, как упомянутый о. Андреем архиеп. Михаил (Мудьюгин); не все священники такие либералы, как прот. Василий Зеньковский. Личное общение автора этих строк со старцами и монахами Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, Псково-Печерского монастыря и с другими благочестивыми христианами позволяет свидетельствовать, о не увядшем в нашей Церкви святоотеческом преемстве. Эта же живая нить, связующая с древними отцами, чувствуется в книгах иеромонаха Серафима (Роуза). Отец Андрей сам признается:
"Что же касается позиции о. Серафима (Роуза), то я не могу сказать, что она ошибочна".
Правда, к сожалению, он тут же продолжает свою мысль, изменяя ее содержание:
"Просто это — не единственная позиция, которой имеет право придерживаться православный человек" [112].
Но антиэволюционистские труды о. Серафима (Роуза) содержат не альтернативное богословское суждение по общим вопросам, а обличают ересь. Причем характер ереси эволюционизма такой, что не допускает взаимного полупроникновения в Православие.