Страница 71 из 86
Что дети.
Повзрослевшие.
Приносят что–то своим родителям.
Постаревшим.
И вот что принес Он своим отцу и матери.
Вот что принес Он своей матери.
Вот что вложил Он в ее руку.
Вот как Он ее отблагодарил.
Он ей принес.
Он вложил в ее руку.
Семь скорбей.
Он ей принес.
Он вложил в ее руку.
Дар быть Царицей.
Быть Матерью.
Он ей принес дар.
Быть
Богоматерью Семи Скорбей.
И вот еще что нужно сказать.
Нужно сказать, что то был дар царский.
Нужно сказать, что то был дар вечный.
Тогда, как все умирающие, Он заново перебирал в памяти всю свою жизнь.
Всю жизнь в Назарете.
Он вновь видел все, что с Ним было в жизни.
И Он спрашивал себя, как Он мог нажить себе столько врагов.
Невероятно. Как Он ухитрился нажить себе столько врагов.
Невероятно. Уму непостижимо.
Все эти люди из города, из пригородов, из деревень.
Все, кто пришел, кто был здесь.
Кто здесь столпился.
Кто собрался.
Как на праздник.
На отвратительный праздник.
Поденщики, чернорабочие.
Батраки, рантье.
Великий понтифик, первосвященники.
Писари, то есть книжники.
Святоши, мытари.
Сборщики податей, по–иному — откупщики.
Фарисеи и Саддукеи.
Вы, христиане, знаете почему:
Просто Он пришел провозгласить Царствие Божие.
И в общем весь этот люд был прав.
Весь этот люд не так уж ошибался.
Это был великий праздник, который был дан в честь спасения мира.
Только расплачиваться за все приходилось Ему.
Ну понятно еще — торговцы.
Он сам первым начал.
Однажды Он обрушил на них свой гнев.
Праведный гнев.
И изгнал их из храма.
Яростными ударами бича.
Кажется, яростными ударами бича.
Со словами, которые вряд ли могли им понравиться. [398]
Он их этим стеснил.
В их делах.
Потревожил.
Ненадолго.
В их делах.
Он затронул их интересы.
Он, возможно, повредил их торговле.
Он выгнал ведущих торг из храма.
Всех продающих и покупающих в храме.
Он опрокинул столы меновщиков.
Mensas numerariorum. [399]
И скамьи продающих голубей.
Et cathedras vendentium columbas. [400]
И не позволял, чтобы кто–нибудь пронес через храм какую–либо вещь. [401]
Et non sinebat ut quisquam transferret vas per templum.
Но вообще–то торговцы эти сами виноваты.
Зачем превратили они в вертеп разбойников
Дом Божий.
Не написано ли:
Nonne scriptum est: [402]
Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов. Quia domus теа, domus orationis vocabitur omnibus gentibus. [403]
A вы сделали его вертепом разбойников.
Vos autem fecistis eam speluncam latronum. [404]
И Он продолжал учить в храмах. И исцелять.
Он каждый день учил в храмах.
Вот что сделал Он в Иерусалиме.
Почти сразу же после своего въезда в Иерусалим.
Почти сразу же после того, как Он въехал в Иерусалим.
Сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной.
Да сбудутся Писания Пророков.
К тому же Он не любил торгующих.
Мастеровой.
Сын мастеровых.
Сын взращенный.
Сын вскормленный.
Трудовой семьей.
Он инстинктивно не любил торгующих.
Он ничего не смыслил в торговле.
В коммерции.
Он умел только работать.
Он склонен был считать, что все торговцы — воры.
Торговцев, торговцев из Храма Он еще понимал.
Но остальные.
Как умирающий, как все умирающие, Он заново перебирал в памяти всю свою жизнь.
В тот момент, когда должен был предъявить ее, В ней отчитываться своему отцу.
В один прекрасный день товарищи сочли, что Он слишком велик.
Просто.
В один прекрасный день друзья, да, друзья сочли, что Он слишком велик.
В один прекрасный день сограждане сочли, что Он слишком велик.
И Он не стал пророком в своем отечестве.
Вы, христиане, знаете почему:
Просто Он пришел провозгласить Царствие Божие.
Все сочли, что Он слишком велик.
Слишком бросалось в глаза, что Он — Сын Божий
При встрече с Ним.
Евреи сочли, что Он слишком велик
Для еврея.
Слишком великий еврей.
Слишком бросалось в глаза, что Он — Мессия, предсказанный пророками.
Возвещенный, ожидаемый испокон веков.
Он заново перебирал в памяти, переживал заново каждый час своей жизни.
Всю свою жизнь в Назарете.
Он посеял столько любви.
Он пожинал столько ненависти.
Его сердце жгло огнем.
Его сердце, истерзанное любовью.
И вот что принес Он своей матери.
Видеть, что так поступают
С плодом ее чрева.
И это всё те же, что в Вербное воскресенье.
Несколько дней тому назад.
Несколько месяцев.
Несколько недель.
В Вербное воскресенье.
Устроили Ему тот триумфальный въезд.
Триумфальный въезд в Иерусалим. [405]
Его сердце жгло огнем.
Его сердце рвалось от терзаний.
Его сердце, опаленное любовью.
Его сердце, истерзанное любовью.
Его сердце, испепеленное любовью.
И никогда человек не вызывал столько ненависти.
Никогда человек не вызывал такой ненависти.
Невероятно.
Уму непостижимо.
Он пожал совсем не то, что посеял.
Лишь Отец Его знал, почему.
Любили ли Его друзья так, как ненавидели враги.
То лишь Отец Его ведал.
Ученики защищали Его отнюдь не так, как преследовали враги.
Ученики, Его ученики, любили ли они Его так, как ненавидели враги.
То лишь Отец Его ведал.
Апостолы защищали Его отнюдь не так, как преследовали враги.
Апостолы, Его апостолы, любили ли они Его так, как ненавидели враги.
То лишь Отец Его ведал.
Одиннадцать любили ли Его так, как двенадцатый, как тринадцатый ненавидел.
Одиннадцать любили ли Его так, как двенадцатый, как тринадцатый Его предал.
То лишь Отец Его знал.
То лишь Отец Его ведал.
Что же такое тогда человек.
Тот человек,
Которого Он пришел спасать,
В чье естество Он облекся.
Он не ведал того.
Как человек Он не ведал того.
Ведь ни один человек не знает, что есть человек.
Так как жизни человека.
Жизни человеческой, жизни во плоти человеческой недостаточно, чтобы познать человека.
Так он велик. И так мал.
Так он высок. И так низок.
Что же такое тогда человек.
Тот человек.
В чью природу Он облекся.
То лишь Отец Его ведал.
Вдобавок и те солдаты, которые Его арестовали.
Которые водили Его из судилища в судилище.
И из судилища на толпище.
И те палачи, которые Его распяли.
Люди, занимавшиеся своим ремеслом.
Те солдаты, которые играли в кости.
Которые делили меж собой Его одежду.
Которые разыгрывали в кости Его одежду.
Которые бросали жребий о Его платье.
Вовсе не питали к Нему ненависти.
Которая, несмотря на тридцать лет тяжкого труда и три года труда тягчайшего,
Которая, несмотря на тридцать лет уединения и три года на людях,
Тридцать лет в семье и три года среди народа,
Тридцать лет плотницкого дела и три года проповеди,
Три года общественной жизни и тридцать лет частной,
Всё еще оставалась не увенчанной,
Несмотря на тридцать лет частной жизни и три года общественной,
(Он поместил свою частную жизнь перед общественной.
Свое уединение перед проповедью)
(Перед Страстями и смертью)
Раз понадобилось еще и венчание этою смертью.
Раз понадобилось свершение этой муки.
Раз понадобилось подтверждение этим свидетельством.
Раз понадобилось, раз было нужно завершение этой трехдневной агонии.
Раз понадобилось вкушение этой предсмертной агонии и этой жуткой тоски.
И снятие с креста, и погребение; три дня во гробе, и три дня в могиле, три дня в лимбе до воскресения; и странная жизнь post mortem [406] Эммаусские путники; [407] вознесение на сороковой день.
Раз было нужно.
Просто Сын Божий знал, что напрасно страдание
Сына человеческого, ибо бессильно спасти окаянных,
И обезумев сильней, чем они, от безнадежности,
Иисус, умирая, оплакивал Богом оставленных.
От безнадежности общей.
Сильней, чем они, обезумев от их безнадежности, от безнадежности той же, что и они, от их собственной безнадежности.
Он почувствовал то же отчаяние, что и они. Но Он ведь был Богом: а значит ему неподвластен.
Когда почувствовал Он приближенье своей человеческой смерти,
Не видя ни свою скорбящую мать, в слезах, внизу,
Прямо у подножья креста, ни Иоанна, ни Магдалину,
Иисус, умирая, оплакивал смерть Иуды.
Умирая сам лишь нашей человеческой смертью, Он оплакивал эту вечную смерть.
Он, первый среди святых, — первого среди грешников;
Он, величайший среди святых, — величайшего среди грешников;
Он, создатель, первооткрыватель искупления, —
Первого, осужденного на вечное проклятие,
Он, создатель, первооткрыватель выкупа душ;
Он, положивший начало спасению, —
Того, кто положил начало погибели.
Первого, чей удел — осуждение
Вечное.
Ведь Он уже знал, что тот, чей удел — высшее наказание,
Бросил деньги, которыми ему заплатили за кровь,
Цену крови, тридцать сребреников в монете той страны;