Страница 104 из 208
Что же касается понимания Евангелия, обнаруживающегося в посланиях и убеждения в его призвании в Апостолы язычников; то это нужно представлять себе нимало не зависящим от какого-нибудь человеческого наставления; потому что он ясно говорит в послании к Галатам (1, 11, 12, 16), что он получил учение не от человека, но по непосредственному откровению от Иисуса Христа, для того, чтобы проповедовать его язычникам. Это внутреннее озарение и просвещение от Духа Святого мы должны представлять себе в Павле, равно как и в прочих апостолах в Пятидесятницу, — центральным и начальным, которое на первый раз заключало для него общее, опытное уразумение христианской истины, особенно учения об Иисусе, как Мессии, как живом Источнике спасения, и сообщало ему новое воззрение на мир и жизнь. Этим, конечно, не исключались дальнейшие особые откровения Духа касательно отдельных пунктов христианского вероучения и практики, потому что вдохновение апостолов вообще нужно представлять себе не только однократным действием, но и постоянным состоянием, с различными степенями силы, определяемыми нуждою и потребностью. Ап. Павел ясно говорит о многих бывших ему откровениях (2 Кор 12, 1, 7) и умеет отличать от этого собственное свое мнение, которое он образовал себе путем размышлений и умозаключений (1 Кор. 7, 6, 25).
Так, во время первого, по обращении его, посещения Иерусалима, он за молитвою в храме был восхищен Духом и ему было Господом заповедано немедленно оставить Иерусалим и проповедовать Евангелие дальним языческим народам (Деян. 22, 17-21).
После этого двухнедельного пребывания ап. Павел в сопровождении братии отправился в Кесарию, а оттуда в Сирию и на свою родину — в город Тарс (Деян.9, 30; Гал.1, 21). Без сомнения, он проповедовал Евангелие в Киликии, потому что, по Деян. 15, 23, 41, там уже были христианские общины, когда он снова пришел туда во второе свое путешествие с проповедью, хотя в первое миссионерское путешествие не посетил ее. После того, как он несколько (около двух или трех) лет трудился на своей родине, Варнава вызвал его в Антиохию (11, 26), где в это время составлялась первая из обратившихся язычников и иудеев Церковь и открылось новое славное поприще для распространения царства Божия. В этой первой между язычниками христианской общине ап. Павел нашел Центр для своей деятельности, которую только теперь он начал открыто в громадных и обширных размерах (Св. Апостол Павел. Перев. и изд. 1863 г. Спб. ).
Церковные обстоятельства и нужды времени, когда апостол Павел проходил свое служение и писал послания
Архим. Феодора.
В период апостольского служения св. Павла и особенно написания его посланий совершилось то, что Церковь, вместо исключительной до Христа области своей в избранном своем народе, водворилась в мире языческом и в сей новой своей области была уже в силах принять и понести крест гонения от языческой верховной, государственной власти.
Чтобы понять, как велика была сия благодатная перемена в составе Церкви, и что в особенности требовалось для нее, обратим внимание на отношение новосозданной христианской Церкви, как к языческому миру, так к ветхозаветному церковному устройству и к иудейству того времени.
Языческий мир представлял приготовленную премудрым Промыслом жатву многу для делателей — благовестников. Свободный вход в Церковь для язычников открыт был Самим Христом, Который Своими страданиями и смертию с преизбытком удовлетворил Божественному правосудию за грехи всего человеческого рода и заслужил благодать спасения для каждого человека. Противление же Евангелию со стороны иудеев было поводом и побуждением для проповедников Христовой истины обращаться со словом спасения от иудеев к язычникам. А состав Римской империи, обнимавшей почти весь тогдашний гражданский мир, давал внешнее удобство для беспрепятственного перехода проповедникам Евангелия из одного города или страны, или даже части света в другую часть света, в другую страну, в другой город.
Что касается до внутреннего или духовного состояния языческого мира, оно без слов вопияло о помощи от служителей Христовой благодати. Язычник являлся блудным сыном, уже изжившим все остатки имущества, вынесенного им из отеческого дома. Это может быть объяснено тем, что, чем ближе был человек ко времени первобытного состояния и началу мира, тем, естественно, более для него были видимы и ощутительны отображенные в мире невидимая Божия — присносущная Его сила и Божество (Рим. 1, 20). Посему в первые времена того заблуждения, по которому мечтательные и страстные языки приняли за самое Божество отображавшие Его создания, могло еще быть у них хотя слепое, но искреннее, благоговейное чувство Божества, удовлетворявшее отчасти духовной потребности и стремлению к Божественному. Впоследствии искусство, пришедшее на помощь внешней природе к обольщению духа человеческого призраками Божественного (идолами), продолжило очарование и увлечение видимым, как бы Божественным. Но далее все видимое, показывающее невидимая Божия, и язычников, по их своеволию и неразумию увлекавшее только к служению не по естеству сущим Богом (Гал. IV, 8), до того уже утратило в себе для язычников, некогда даже ослепительное для их неразумия, выражение Божественного, что они теперь ходили ко идолом безгласным, яко ведоми (1 Кор.
XII, 2) не по свободному влечению живого чувства и искреннего усердия, но как связанные невольники древних обычаев, преданий, политических учреждений и расчетов, вообще духовной слепоты. Какое уже могло быть в язычестве благоговение, когда боги были осмеиваемы даже на народных зрелищах? Правда, наилучшие из мудрецов иногда возвышались над заблуждением язычества до некоторых чистых понятий (Сократ, Платон), но большая часть самых мудрых заботились или только о том, чтобы ни при каких тяжких обстоятельствах не уничтожать во мнении других и своем собственного достоинства (стоики), или о том, чтобы жизнь провести как можно беззаботнее и веселее (эпикурейцы); иные же занимались бесплодною игрою мыслей и слов (софисты); другие проводили время только в том, что говорили или слушали что-либо новое (напр. в Афинах, Деян. XXVII, 21); иные искали удовлетворения духу в темных тайнах магии (напр. в Ефесе), в сношениях с волхвами (напр., Павел проконсул с Элимой); озабоченные деловою жизнью только по временам, и то в особенно важных случаях, задавали себе вопрос: «что есть истина? что такое и к чему все существующее?», — не останавливаясь, впрочем, на сем вопросе (Пилат). Не говорим уже о крайней нравственной растленности греко-римского мира, о которой с негодованием свидетельствует языческий историк-самовидец (Тацит).
Но при таком взгляде на духовное распадение языческого мира не должно терять из вида и того, что потребности в Божественном, стремление к истине и добру бесконечному существенно свойственны Духу человеческому, и что потому среди господствующего нравственного растления тем безотраднее и тягостнее должно быть состояние душ, не сочувствующих оному, но не могущих и освободиться от него. Посему отношение лучших душ языческого мира к открывавшейся благодати спасения было истинно таково, как оно выражено было откровением, данным именно апостолу языков перед вступлением его из Азии в Европу, где был центр и престол языческого мира: видение в нощи явися Павлу: муж некий бе… стоя, моля его и глаголя: пришед… помози нам (Деян. XVI, 9, 10). И в самом деле, если даже высшие из апостолов, Петр, Иаков и Иоанн, назначались идти с проповедью собственно во обрезание, или к обрезанным (Гал. II, 9) (не переставая, впрочем, проповедовать и язычникам), то для этого столь необъятно обширного, нуждавшегося в Христовых делателях поля — для мира языческого самым настоятельным образом потребовался великий апостол, собственно к нему назначенный и посланный от Господа, готовый во Христе обнять и наполнить благовестием, по возможности, весь языческий мир (не оставляя, впрочем, и иудеев).
В особенности для вразумления или посрамления эллинской мудрости, которая могла признавать и признавала Христову тайну спасения в кресте, орудии позорной казни, за безумие, нужно было раскрыть истину Христову так, чтобы званые очами веры удобно могли в распятом Христе созерцать всеобъемлющую Божественную Премудрость и во свете Христовом ясно усмотреть безумие мудрости сего мира. Для ниспровержения языческих верований, в которых и младенчествовала, и развивалась, и устроялась общественная и частная жизнь язычников, нужно было даже самый земной порядок общественной и частной жизни утвердить на началах Христовой истины.