Сборник "Древние иноческие уставы"

Как он совершенно освоился с образом действий пр. Пахомия, то во всем сообразовался с ним; так что в нем снова будто ожил великий Авва, в его ко всем сердечности, в его живой ревности об общем преспеянии в духовной жизни, в его бдительности над всеми, в строгом соблю­дении правил, и особенно в частом посещении монастырей. Он не имел дара говорить о вещах духовных так, как говаривал пр. Пахомий; но тем не менее умел объяснять нужное притчами и сравнениями, которые выслушивались со вниманием и назиданием.

„Вам небезызвестно, говорил он однажды, с каким глубоким знанием Божественных Писаний, имел обыкно­вение говорить нам о небесных вещах Св. отец наш. Но мне кажется, сколько может это понять мое скудоумие, что никакой нет пользы слышать прекрасные наставления, если мы не будем заботливо сохранять их в памяти и часто по­мышлять о них в уме своем; потому что без этого они выпадут из души нашей, и враг, замечая, что душа наша стала пуста от возбудительных на доброе благопомышлений, находит в этом благоприятную минуту вселять свое зломыслие и склонять к делам неподобным."

„Тут тоже бывает, как когда кто, приготовляя, как следует, лампаду, не позаботится влить в нее елея. Напрасно будет он ее зажигать, она будет погасать тотчас, оставляя его в той же темноте. Случается иногда нечто и худшее того: подбегает мышь, и, видя, что светильня не горит, начинает ее грызть; затем тяжестью своею сваливает на земь самую лампаду, и разбивает ее вдребезги, если она из хрупкого и ломкого материала. Но если она из твердого материала, то ее можно опять поставить на свое место, приправить и засветить. Тоже бывает и с душою, которая вознерадит о своем спасении. Охлаждение и разленение умаляют по немногу в душе жар святой ревности, так что наконец и ничего почти не остается от теплоты и горения духовного в сердце. Тогда враг спешит окончательно подавить его, порождая безвкусие ко всем святым занятиям и производя при них отталкивающее отягощение. Но если б эта душа позаботилась прежде охлаждения оградить себя в трудах Богоугождения, как крепостью какою духовною, страхом оскорбить столь милостивого к нам Бога; то в час искушения это непременно пришло бы ей на сердце, и избавило ее от опасного охлаждения.

Пусть, впрочем, и расслабнет она, по забвению; но если она прониклась страхом горькой вечной участи оскорбителей Бога, то воспоминание об этом всегда сильно снова отрезвить ее, и возвратить в состояние возбужденного ревнования о Богоугождении, из которого ниспала она по разленению."

Так наставлял он братий, приближая к их понятиям вещи духовной посредством сравнений. Но потом Бог усугубил его дар ведения, и он удобно объяснял самые трудный места Писания, почерпая из него, когда нужно бы­ло, и назидание, и утешение с сильным и действенным словом. Преимущественный, впрочем, предмет его бесед составляло убеждение быть верными порядкам внешней и внутренней жизни, какие заведены во всех обителях пр. Пахомием, и всегда во всем слушаться настоятелей.

Когда св. Афанасий со славою возвратился на свой престол, Орсисий послал к нему некоторых братий с приветствием и извещением о последовавших за смертью пр. Пахомия изменениях. Во главе этих братий был Закхей— главный на все обители эконом. Узнав, что пр. Антоний, когда проходили, они те местности, находится на внешней горе, они поспешили воспользоваться этим столь благоприятным случаем, чтоб повидать сего великого старца и при­нять от него благословение.

Пр. Антоний, как только узнал, что они к нему подходят, тотчас встал с места, где сидел, и, несмотря на свой 98-летний возраст, вышел к ним навстречу с изъявлением великой радости, желая поскорее узнать о пр. Пахомии. Те ответили на это одними слезами, которые всем ясно дали понять, что великого их Аввы не было уже в живых. Пр Антоний старался их утешить, воздавая великую по­хвалу святому Отцу их, и убеждая, вместо плача, воспри­нять ревность Пахомиеву и всеми силами стараться идти по следам его к совершенству духовному.

Он спросил их потом, кто заступил место пр. Пахомия. Они ответили, что Авва святый назначил преемником себе Петрония; но он чрез несколько дней умер, и, уми­рая, избрал на свое место Орсисия, который теперь и заправ­ляет всеми обителями. Пр. Антоний уже знал Орсисии, обыкновенным ли путем дошла до него добрая о нем слава, или Бог открыл ему о нем, почему он сказал им: „Не на­зывайте его Орсисием, а называйте Израильтянином *). И как вы идете к Архипастырю, св. Афанасию, то скажите ему от меня: Антоний просит тебя попещись о духовных детях Израильтянина, Сверх того, он вручил им рекомен­дательные письма к великому Святителю,—и, благословив их, отпустил."

*) Пр. Антоний и ближайшие ученики его Израильтянами называли тех, у кого открывалось умное зрение. Израильтянин, говорили они, есть ум, зрящий Бога.

Св. Афанасий принял послов Орсисия с большим вниманием, и оказал им полную любовь отеческую. И это сделал он не потому только, что получил рекомендательные письма от пр. Антония, но и потому, что сам прини­мал полное участие в Тавеннисиотах и всячески заботился, чтоб чин иночествования, заведенный пр. Пахомием, пребывал в силе, и учрежденные им обители процветали в духовной жизни.

Орсисий с своей стороны употреблял на то все свое старание. И действительно, все братство пребывало в том благоговеинстве и единодушии, в каком оставил его пр. Пахомий. Не малою поддержкою того служили многие старцы, ученики пр. Пахомия, которых пощадило поветрие. Но как многих из них не стало, и притом наиболее близких к нему, то во многих местах прежний дух начал ослабе­вать, и Орсисию тяжело было к прискорбию своему, видеть такое умаление истинного духа иноческого. Там и сям на­чало прорываться желание отъособиться от других и управ­ляться независимо. Повеял дух мира и грозил нарушить общий мир и согласие.

Замечая это, вот что говорил Орсисий в одном из своих общих собеседований: „Замечаю я, говорил он, что некоторые из вас домогаются должностных мест в оби­телях. Так не бывало при жизни блаженной памяти Отца вашего. Тогда никто не искал другого преимущества, как чтоб превосходить других в смирении и послушании, из опасения быть последним в царствии небесном. Вы сами знаете, какого труда стоило мне решиться на преемство Пет­рония, когда он назначил меня на свое место, зная, сколь велика беда—взять на себя иго руководства душе, и не вынесть его, как должно. Я должен был покориться присуждению всех св. старцев. И в этом Моисей, первый из Пророков, подал нам пример. И он, когда Господь назначил его быть вождем народа, отказывался от сего, и умолял уволить его от такого служения; но потом покорил­ся смиренно не по честолюбию, но боясь прогневить Бога.

„

Таким же образом и те, у которых дух и сердце еще землены, и которые, скажем так, не пережжены еще Божественным огнем, не могут выдержать себя, как должно, быв поло­жены в основание иноческих порядков в обители; большие трудности и искушения со стороны духа мира сего сбивают их с пути, и все у них приходит в беспорядок в том, в чем взялись они поддерживать порядки. Посему нельзя достойно восхвалять тех, которые, не сознавая в себе доста­точно сил к попесению тяжести управления, отказываются принимать его на себя, из опасения и самому подвергнуть­ся большой опасности и подвергнуть опасностям самих управляемых. Только тех, которые сильны верою, ничто поколебать не может; они выдерживают себя верными своему призванию в самых затруднительных обстоятельствах. Орсисий только намекал на начатки честолюбивых планов у некоторых лиц; но они еще не обнаруживались, а были скрываемы. Цель такой речи была—привесть таких в себя и образумить. Зло, однакож, не остановлено тем; скоро оно проторглось наружу и причинило много беспокойства по всем монастырям. Повод к тому подало чрезмерно увеличившееся число братии. Это увеличение поставляло в необходимость увеличивать и способы содержанья, приобретать земли, и другие употреблять к тому средства.

Но забота о временном, заведенная за пределы должного, и принятая слишком к сердцу, естественно ослабила в заведовавших делами управления внимание к безвременному и связала их узами привязанности к земле, от которых с таким тру­дом было уже отрешено сердце. Отсюда упадок духа ино­ческого и разшатание монастырского благочиния.

Начало этому положил некто Аполлоний, настоятель Монкосский. Утвержденный пр. Пахомием закон требовал, что­бы во всех обителях все было общее и ни одна из них ничего не считала исключительно своим, а Аполлоний задумал сделать приобретения собственно для своего монастыря, и притом излишние. Орсисий, на котором лежало—наблюдать, чтоб никто ничего не заводил нового против заведенных пр. Пахомием порядков, с любовно напомнил ему о незаконности его предприятий, и когда это не помогло, строго обличил его в допускаемой им погрешности. Но Аполлоний, вместо исправления, раздражился, и побуждаемый злым духом, который хвалился пр. Пахомию, что введет беспорядки в братство по его смерти, задумал отделиться от других, и сделать из своего монастыря обитель, неза­висимую от общего управления.