Страница 31 из 123
В администрации, при подавлении старых вечевых начал, видим крайние проявления торжества новых начал, жестокость казней, насилия властей, поборы, неправды. Один полоцкий князь спрашивал раз епископа тверского Симеона († 1289): «Где быть на том свете тиунам?» — «Где и князьям», — отвечал Симеон. «Но тиун неправо судит, делает зло, берет взятки, а я что делаю?» — «Если князь без страха Божия не милует христиан, тиуна ставит злого, неправедного, лишь бы давал ему куны, пускает его, как пса на падаль, губить людей — то и князь будет в аду, и тиун его там же». Насилия сильных, коварство слабых, общее недоверие друг к другу ослабляли все общественные узы. Летописи и жития святых постоянно говорят о разбоях, поджогах, грабежах и убийствах.
Кроме общественных неурядиц, важные пороки господствовали и в частной жизни. Слышим жалобы на грубые пороки пьянства, сквернословия, чувственности. Женщина окончательно запирается в тереме, который общество признало необходимым и единственным средством для сохранения семейной чистоты. Чем дальше на восток, тем нравы грубее. Митрополит Иона в своем послании в Вятку обличает жителей в том, что некоторые из них брали жен по 5, 7 и даже 10, а попы их благословляли; некоторые жили с женами вовсе без венчания. Но и внутри России в 1406 году встречаем зверское убийство княгини вяземской святой Иулиании последним князем смоленским Юрием за то, что она не хотела удовлетворить его плотской страсти. Сильны еще были и остатки язычества. Вера в волхвов и ведьм была господствующей везде. Во Пскове однажды в начале XV века, по случаю язвы, сожгли 12 ведьм; во Владимире во время бездождия выкапывали из земли утопленников. Во всех классах народа распространена была вера «в сон, встречу, полаз (точного значения не установлено — прим. ред.), птичий грай» и другие приметы. Продолжались жертвы разным домовым, лешим, водяным и другим божествам старины. Народное веселье сопровождалось языческими обрядами даже при праздновании церковных праздников.
Но среди этих печальных явлений мы все-таки не можем не заметить отрадных проявлений и даже новых успехов христианских понятий и чувств. Самое двоеверие народных масс получило уже новый, более выгодный для христианства характер. Старые мифические предания успели уже сильно затемниться; поучения против язычества еще помнят имена некоторых старых богов, но уже не ясно понимают их мифическое значение и обличают главным образом сохранившиеся в большей свежести остатки старого культа. Вместо прежнего грубого двоеверия, механического соединения двух вер без изменения той и другой, появилось двоеверие более тонкое, состоящее из органического соединения их, при котором и та, и другая терпят значительные перемены, языческие понятия уступают христианским, а христианские низводятся до степени наивного, полуязыческого смысла народа. Это было начало господства в русском обществе всякого рода суеверий и апокрифов, но вместе с тем и начало самодеятельного отношения его к христианству, действительного усвоения его народным умом и чувством, вместо прежнего механического, неосмысленного усвоения его положений и обрядов. Далее, тяжкие беды времени оказались для разрозненного русского общества удельного времени исправительным бичом благого Промысла. С течением времени и поучения, и летописная публицистика все чаще и чаще начинают призывать всех к христианской любви и соединению.
Голод, нападение татар, знамение на небе — все служит для летописца поводом к проповеди о покаянии. Под влиянием тяжких обстоятельств, к которым присоединялись еще слухи о бедствиях востока, распространилась мысль о приближении кончины мира, временем которой назначали конец седьмой тысячи лет от сотворения мира. Эту мысль встречаем в летописях, у митрополита Киприана, митрополита Фотия и других учителей. В Софийской летописи под 1459 годом написано: «Здесь страх, здесь скорбь велика: якоже в распятии Христове сей круг бысть 23, луны 13, сие лето на концы явися, в оньже чаем всемирное пришествие Христово. О Владыко! умножишася беззакония наша на земли: пощади, Владыко!» Пасхалии не доводили дальше 7000 (1492) года; за этим годом ставили кружок и приписывали: «Горе достигшим до конца времен». Кроме подобного рода чувствований и проповеди современных пророков о покаянии, бедствия времени и общее для всех краев и общественных классов разрозненной удельной Руси угнетенное состояние под иноплеменным, басурманским игом, естественно вели русский народ к укреплению в нем сознания национального единства, своей русской народности и коренной черты этой народности — православия. Это было время настоящей — тяжелой, но прочной закладки последующей Московской Руси, которая затем и выступила по свержении басурманского ига, как Русь святая, православная.
Примеры благочестия многих русских пастырей и князей.
Русский народ немало выставил из среды себя за это время истинных угодников Божиих, бывших примером высоких христианских добродетелей и прославляемых Русской церковью в лике своих святых. Таковы были: русские первосвятители, великие московские чудотворцы Петр, Алексий и Иона, святые Серапион Владимирский, Игнатий Ростовский, Дионисий Суздальский, Стефан Пермский, несколько новгородских владык, из русских князей — Александр Невский, Довмонт Псковский, Михаил Тверской, Михаил Черниговский, Роман Рязанский и др., наконец многочисленный сонм высоких подвижников севера с своим главой Сергием Радонежским! Монашество и теперь продолжало быть средоточием и идеалом истинно христианской жизни, возбуждая к себе общее благоговение и увлекая в свои ряды самые лучшие силы народа.
Монашество. Причины быстрого умножения монастырей.
С XIV века начинается у нас, можно сказать, лучшее время для монашества, когда оно в полтора века успело воздвигнуть до 180 новых обителей, выставило из своей среды целый сонм высоких подвижников и проявило необыкновенную общественную деятельность. Причинами такого сильного развития монашеской жизни были, с одной стороны, большее усвоение лучшим обществом христианства, с другой — тяжкие обстоятельства времени, которые естественно возбуждали в народе набожность и заставляли прибегать за утешением к религии. Не нужно забывать и того, что монашество расширялось и строило свои новые обители преимущественно в лесах севера, где в это время господствующим явлением была колонизация новых земель; колонизация народная и колонизация монастырская развиваются совершенно параллельно. Мы видели, как после монгольского погрома все лучшие силы Руси переместились с юга на север; сюда же перенесен и центр монашества. Киевская лавра была в развалинах и стала поправляться только с XV века. Ее прежнее значение наследовала новая обитель преподобного Сергия, который стал тем же для севера, чем были Антоний и Феодосий для юга.
Преподобный Сергий.
В миру Варфоломей, был сын Кирилла и Марии, ростовской боярской семьи, при Калите переселившейся из Ростова в московский город Радонеж, родился около 1314 года. По смерти родителей он отдал все их имение младшему брату, а сам с другим (старшим) братом Стефаном удалился в пустыню в нескольких верстах от Радонежа. Пустынники построили себе в лесу келью и деревянную церковь Св. Троицы (около 1340 года). Стефан скоро оставил брата, перейдя в московский Богоявленский монастырь. Оставшись один, преподобный Сергий всей душой предался пустынным подвигам, претерпевая все неудобства пустыни, страх от зверей, искушения от демонов. Молва о святости отшельника привлекла к нему учеников. Около его кельи и храма поставлено было несколько избушек, в которых поселилось до 12 иноков. Святой Сергий трудился на братию, как купленный раб, строил кельи, рубил дрова, молол жито на ручных жерновах, пек хлеб, шил одежды, носил воду, а ночь проводил без сна в молитве, питался только хлебом и водой. В 1354 году братия заставили его принять сан пресвитера и игумена. Игуменство его было во многом сходно с игуменством преподобного Феодосия; та же строгость в жизни, неутомимость в трудах, бессонные ночи, ночные обходы братских келий, обличение праздных, тихие и кроткие речи, растворенные слезами братской любви и религиозной ревности.