Страница 39 из 47
Что скажут нам на это те, которые обвиняют его в гордости и надменности – эти злые судьи стольких доблестей, проверяющие правило не правилами? Возможно ли, хотя и целовать прокаженных и смиряться до такой степени, однако же и превозноситься перед здоровыми? Возможно ли – изнурять плоть воздержанием, но и гордиться в душе пустым тщеславием? Возможно ли, хотя осуждать фарисея, проповедовать об уничтожении гордыни, знать, что Христос снизошел до участи раба, ел пищу с мытарями, умывал ноги ученикам, не погнушался крестом, чтобы пригвоздить к нему мой грех, а что и этого необычайнее, видеть Бога распятого, распятого среди разбойников, осмеиваемого прохожими, – Бога, непобедимого и превысшего страданий, однако же парить самому над облаками, никого не признавать себе равным, как представляется это клевещущим на Василия? Напротив того, думаю, что кичливостью назвали они постоянство, твердость и непоколебимость его нрава. А также, рассуждаю, они способны называть и мужество дерзостью, и осмотрительность робостью, и целомудренность человеконенавистничеством, и правдивость необщительностью. Ибо не без основания заключили некоторые, что пороки идут следом за добродетелями и как бы соседствуют с ними, что не обучившийся различать подобное легче всего может принимать вещь за то, что она в действительности.
Кто больше Василия почитал добродетель, или наказывал порок, или оказывал благосклонность к отличившимся и суровость к согрешившим? Часто улыбка его служила похвалой, а молчание – выговором, подвергающим злое укорам собственной совести. Но если бы кто был неразговорчив, нешутлив, не охотник до собраний и многим не нравился тем, что не был всем для всех и не всем угождал, что из этого? Для имеющих ум не скорее ли заслуживает он похвалу, нежели порицание? Разве иной станет винить льва за то, что смотрит не как; обезьяна, но грозно и царски, что у него и прыжки благородны, вместе и удивительны, и приятны, а представляющих зрелище будут хвалить за приятность и снисходительность, потому что угождают народу и вызывают смех громкими пощечинами друг другу? Но если бы и того стали мы искать в Василии, кто был столько приятен в собраниях, как известно это мне, который всего чаще имел случай видеть его? Кто мог увлекательнее его беседовать, шутить назидательно, поддевать, не оскорбляя, выговора не доводить до наглости, а похвалы до потакания, но в похвале и выговоре избегать неумеренности, пользоваться ими с рассуждением и соблюдая время, по законам Соломона, назначающего время всякой вещи (Еккл. 3, 1)?
Но что это значит в сравнении с совершенством Василия в слове, с силою дара учить, покорившею ему мир? До сих пор медлим еще у подножия горы, не восходя на ее вершину, до сих пор плаваем по заливу, не пускаясь в широкое и глубокое море. Думаю, если была (Ис. 27, 13) или будет (1 Кор. 15, 52) труба, оглашающая большую часть воздуха, если представишь или глас Божий, объемлющий мир, или, вследствие нового явления и чуда, потрясающуюся вселенную, то этому можно уподобить голос и ум Василиев, которые настолько превзошли и оставили ниже себя всякий голос и ум, насколько превосходим мы сущность бессловесных животных.
Кто больше Василия очистил себя для Духа и приготовился, чтобы стать достойным истолкователем божественного Писания? Кто больше его просветился светом знания, проник в глубины Духа и с Богом исследовал все, что известно о Боге? Кто обладал словом, лучше выражающим мысль, так что по примеру многих, у которых или мысль не находит слова, или слово отстает от мысли, не имел он недостатка ни в том ни в другом, но одинаково достоин похвалы за мысль и за слово, везде оказывался равен самому себе и в подлинном смысле совершен? О Духе засвидетельствовано, что Он все проницает, и глубины Божия (1 Кор. 2, 10), не потому, что не знает, но потому, что наслаждается созерцанием. А Василием испытаны все глубины Духа, и из этих то глубин почерпал он нужное, чтобы исправлять нравы, учить высокой речи, отвлекать от настоящего и переселять в будущее. Хвалятся у Давида красота и величие солнца, скорость его движения и сила, потому что оно сияет как жених, величественно как исполин, и проходя дальний путь, имеет столько силы, чтобы равномерно освещать от края до края и по мере расстояний не уменьшать теплоты (Пс. 18, 6, 7). А в Василии красотой была добродетель, величием – богословие, шествием – непрестанное стремление и восхождение к Богу, силой – сеяние и распространение слова.
И потому мне без колебания можно сказать: по всей земле прошел голос его, и до пределов вселенной слова его, что Павел сказал об Апостолах (Рим. 10, 18), заимствовав слова у Давида (Пс. 18, 5). Что другое делает сегодня приятным собрание? Что услаждает на пиршествах, во дворах, в церквах, увеселяет начальников и подчиненных, монахов отшельников и киновитов, людей бездолжностных и должностных, занимающихся философией внешней или нашей? Везде одно и величайшее наслаждение – это писания и творения Василия. После него не нужно писателям иного богатства, кроме его писаний. Умолкают старые толкования Божиего слова, над которыми потрудились некоторые, провозглашаются же новые, и тот у нас совершеннейший в слове, кто особенно хорошо по сравнению с другими знает писания Василия, имеет их в устах и делает внятными для слуха. Вместо всех один он стал достаточен ученикам для образования. Это одно скажу о нем.
Когда держу в руках его «Шестоднев» и читаю вслух, тогда беседую с Творцом, постигаю законы творения и удивляюсь Творцу более, чем прежде, когда имел своим наставником одно зрение. Когда держу перед собой его обличительные слова против еретиков, тогда вижу содомский огонь, которым испепеляются лукавые и беззаконные языки и сам Халанский столп, ко вреду созидаемый и правомерно разрушаемый. Когда читаю слова о Духе, тогда Бога, Которого имею, обретаю вновь и чувствую в себе дерзновение вещать истину, восходя по степеням его богословия и созерцания. Когда читаю прочие его толкования, которые он разъясняет и для людей малозрящих, написав трижды на твердых скрижалях своего сердца (Притч. 22, 20), тогда убеждаюсь не останавливаться на одной букве и смотреть не на поверхность только, но погружаться далее, из одной глубины поступать в новую глубину, призывая бездной бездну и приобретая светом свет, пока не достигну высшего смысла. Когда займусь его похвалами подвижникам, тогда презираю тело, беседую с похваляемыми, стремлюсь к подвигу. Когда читаю нравственные и деятельные его слова, тогда очищаюсь душой и телом, делаюсь угодным для Бога храмом, инструментом, на котором играет Дух, певцом Божией славы и Божиего могущества, и через это преображаюсь, прихожу к гармонии, из одного человека делаюсь другим, изменяюсь божественным изменением.
Поскольку же упомянул я о богословии и о том, сколько высок был в этом Василий, то добавлю к сказанному и следующее. Ибо для многих полезнее всего не потерпеть вреда, заранее возымев о нем плохое мнение. Говорю же это людям злонамеренным, которые помогают собственным недостаткам, приписывая их другим. За первое учение, за соединение и собожественность (или не знаю, как; назвать точнее и яснее) в Святой Троице Василий охотно согласился бы не только лишиться престолов, которых не искал и вначале, но даже бежать от них, и самую смерть, а до смерти мучения встретил бы он как приобретение, а не как; бедствие. Это и доказал он уже тем, что сделал и что перенес, когда за истину осужденный на изгнание, о том только позаботился, что одному из провожатых сказал: возьми записную книжку и следуй за мной. Между тем считал он необходимым дать твердость своим словам на суде, пользуясь в этом советом божественного Давида (Пс. 111, 5), и отложить ненадолго время борьбы, потерпеть владычество еретиков, пока не наступит время свободы и не придаст дерзновения языку. Еретики искали, чтобы уловить ясное речение о Духе, что Он Бог – это справедливо, но казалось нечестивым для них и для злого руководителя нечестия. Им хотелось изгнать из города Василия – эти уста Богословия, а самим овладеть Церковью и, обратив ее в гнездо для своей злой веры, производить отсюда, как; из крепости, набеги на других.