Страница 38 из 47
Для меня был страшен этот замысел; я боялся, чтобы самому мне не стать придатком, или не знаю, как назвать это приличнее. Всему удивляюсь в Василии, даже не могу и выразить, сколь велико мое удивление; но (признаюсь в слабости, которая и без того уже не безызвестна многим) не могу похвалить себя одного – этого нововведения относительно меня и этого отсутствия веры; само время не истребило во мне скорби о том. Ибо отсюда низринулись на меня все неудобства и препятствия в жизни. От этого не мог я ни быть, ни считаться философом, хотя в последнем немного важности. Разве в извинение мужа этого примет кто от меня то, что он философствовал выше, чем человек, что он, прежде чем переселился из здешней жизни, поступал уже во всем по духу и, умея уважать дружбу, не оказывал ей уважения только там, где было нужно предпочесть Бога и ожидаемому отдать преимущество пред временным.
Боюсь, чтобы избегая обвинения в небрежности от тех, которые требуют описания всех дел Василия, не сделаться виновным в неумеренности перед теми, которые хвалят умеренность, потому что и сам Василий не презирал умеренности, особенно хвалил правило, что умеренность во всем есть совершенство, и соблюдал его в продолжение всей своей жизни. Впрочем, оставляя без внимания тех и других, любителей и излишней краткости, и чрезмерной обширности, продолжу далее свое слово.
Каждый преуспевает в чем нибудь своем, а некоторые и в нескольких из многочисленных видов добродетелей, но во всем никто не достигал совершенства, – без всякого же сомнения не достиг никто из известных нам. Напротив того, у нас тот совершеннейший, кто успел во многом или в только в одном. Василий же настолько усовершенствовался во всем, что стал как; бы образцовым произведением природы. Покажем это так;.
Хвалит ли кто нестяжательность, жизнь скудную и не терпящую излишеств? Но что же было тогда у Василия, кроме тела и необходимых покровов для плоти? Его богатство – ничего у себя не иметь и жить с одним крестом, который почитал он для себя дороже многих приобретений. Невозможно получить всего, хотя бы кто и захотел, но нужно уметь все презирать и таким образом казаться выше всего. Так рассуждал, так вел себя Василий. И ему не нужны были ни алтари, ни суетная слава, ни народное провозглашение: «Кратес дает свободу фивянину Кратесу». Он старался быть, а не только казаться совершенным, жил не в бочке и не среди рынка, где мог бы всем наслаждаться, сам недостаток обращая в новый вид изобилия. Но без тщеславия был беден и нестяжателен и, любя выбрасывать с корабля все, что когда либо ни имел, легко переплыл море жизни.
Достойны удивления воздержание и довольствование малым; похвально не отдаваться во власть сластолюбию и не раболепствовать несносному и низкому властелину – чреву. Кто же до такой степени был почти не вкушающим пищи и (не много будет сказать) бесплотным? Объедение и пресыщение отбросил он, предоставив это людям, которые уподобляются бессловесным животным и ведут жизнь рабскую и пресмыкающуюся. А сам не находил важного ни в чем том, что, пройдя чрез гортань, имеет одинаковую ценность, но пока был жив, поддерживал жизнь самым необходимым, и одну знал роскошь – не иметь и вида роскоши, но взирать на лилии и на птиц, у которых и красота безыскусственна и пища везде готова, – взирать сообразно с высоким наставлением (Мф. 6, 26–28) моего Христа, ставшего нищим для нас и плотью, чтобы обогатились мы Божеством. От этого то у Василия один был хитон, одна была верхняя ветхая риза, а сон на голой земле, бдение, неупотребление омовений составляли его украшение; самой вкусной вечерей и пищей служили хлеб и соль – нового рода приправа, и трезвенное и неиссякаемое питие, какое и не трудившимся приносят источники. А этим же, или не оставляя этого, облегчать и лечить свои болезни было у него общим со мною духовным правилом. Ибо мне, слабому в другом, пришлось сравниться с ним в скорбной жизни.
Велики девство, безбрачная жизнь, подобие ангелам – существам одиноким, помедлю говорить: Христу, Который, благоволив и родиться для нас, рожденных, рождается от Девы, узаконивая тем девственность, которая бы возводила нас отсюда, ограничивала мир, лучше же сказать, из одного мира посылала в другой мир, из настоящего в будущий. Но кто же лучше Василия или девственность почитал, или подавал законы плоти, не только собственным своим примером, но и произведениями своих трудов? Кем созданы обители дев? Кем составлены письменные правила, которыми он очищал всякое чувство, приводил в спокойствие каждый член тела и убеждал хранить истинную девственность, обращая внутреннюю красоту от видимого к незримому, изнуряя внешнее, отнимая у пламени сгорающее вещество, тайное же открывая Богу – единственному Жениху чистых душ, Который вводит к Себе души бодрствующие, если выходят навстречу Ему с ясно горящими светильниками и с обильным запасом масла.
Много было споров и разногласий о жизни отшельнической и уединенно общежительной. Без сомнения, та и другая имеет в себе и хорошее, и плохое не без примеси. Как первая, хотя в большей степени безмолвна, благоустроена и быстрее направляет к Богу, но, поскольку не подвергается испытаниям и сравнениям, бывает не без надменности, так; другая, хотя в большей степени деятельна и полезна, но не свободна от мятежей. И Василий превосходнейшим образом соединил и слил оба эти рода жизни. Построил скиты и монастыри не вдали от общин и общежитий, не отделял одних от других, как бы какой то стеной, и не разлучал, но вместе и привел в ближайшее соприкосновение и разграничил, чтобы и созерцание не было отрезанным от общения, и деятельность не была несозерцательной; но как; море и суша делятся между собою своими дарами, так и они бы совместно действовали к одной славе Божией.
Что еще? Прекрасны человеколюбие, забота о нищих, помощь при человеческой слабости. Отойди немного от города и посмотри на новый город[16], на это хранилище благочестия, на эту общую сокровищницу избытков, в которую по призывам Василия вносятся не только избытки богатого, но даже и последнее имущество, и здесь ни моли до себя не допускают, ни воров не радуют, но спасаются и от нападения зависти, и от разрушительного времени. Здесь наполняется светом болезнь, умаляется несчастье, испытывается сострадательность. В сравнении с этим заведением что для меня и семивратные и египетские Фивы, и вавилонские стены, и карийские гробницы Мавзола, и пирамиды, и несчетное количество меди в Колоссе, или величие и красота храмов уже не существующих, но являющихся предметом удивления для людей и описываемых в историях, хотя строителям своим не принесли они никакой пользы, кроме незначительной славы? Для меня гораздо удивительнее этот краткий путь к спасению, это самое верное восхождение к небу. Теперь нет уже перед нашими взорами тяжкого и жалкого зрелища, не лежат перед нами люди еще до смерти умершие и омертвевшие большей частью телесных своих членов, гонимые из городов, из домов, с рынков, от вод, от людей, наиболее им дорогих, узнаваемых только по именам, а не по телесным чертам.
Их не кладут товарищи и домашние рядом с местами народных собраний и сходок, чтобы вызывали своей болезнью не столько жалость, сколько отвращение, сочиняя жалобные песни, если у кого остается еще голос. Но к чему описывать все наши страдания, когда их не способно передать слово? Василий преимущественно перед всеми убеждал, чтобы мы, как люди, не презирали людей, бесчеловечностью к страдающим не бесчестили Христа – единую всех Главу, но через бедствия других укрепляли собственное свое спасение и, имея нужду в милосердии, свое милосердие давали взаймы Богу. Поэтому этот благородный, рожденный от благородных и сияющий славой муж не гнушался и лобзанием уст почитать болезнь, обнимал недужных как братьев, не из тщеславия (так подумал бы иной, но кто был столько далек от этой страсти, как Василий?), но чтобы научить своей философии – не оставлять без помощи страждущие тела. Это было и многословное и безмолвное убеждение. И не только город пользовался этим благодеянием, а область и другие места лишены были его. Напротив того, всем предстоятелям народа предложил он общий подвиг – человеколюбие и великодушие к несчастным. У других – приготовители еды, роскошные трапезы, поварские, искусно приправленные блюда, красивые колесницы, мягкие и развевающиеся одежды, а у Василия – больные, лечение ран, подражание Христу, не только словом, но и делом очищающему проказу.