Страница 13 из 47
Впрочем, автор более определенно высказывается об отношении героя к еретическим учениям: «Никогда не имел общения с отщепенцами мелетианами, зная давнее их лукавство и отступничество; не беседовал дружески с манихеями или с другими еретиками, разве только для вразумления, чтобы обратились к благочестию. И сам так думал, и другим внушал, что дружба и беседа с еретиками – вред и погибель душе. Гнушался также и арианскою ересью, и всякому давал заповедь не сближаться с арианами и не иметь их зловерия. Когда приходили к нему некоторые из ариан, то, испытав и изведав, что они нечествуют, прогонял с горы, говоря, что речи их хуже змеиного яда» (гл. 68). Есть в житии проповедь против язычества: Антоний осуждает прорицателей, считая, что «делают же это демоны не по заботливости о внимающих им, но чтобы возбудить в них веру к себе, и потом, подчинив уже их себе, погубить» (гл. 31). Так в тексте появляется еще одна – апологетическая – тема.
Сам Антоний показывается как победитель демонов, не поддавшийся ни угрозам, ни искушениям, ни даже физическим нападениям. Житие содержит большое количество рассказов о торжестве монаха над нечистой силой, которые также характерны для этого жанра. Например: «...Потом, чрез несколько дней, когда занимался он работой (ибо любил быть в труде), кто то, ставу двери, потянул к себе, что плел тогда Антоний; делал же он корзины и отдавал их приходящим за приносимое ему. Антоний встал и видит зверя, который до чресл походит на человека, а голени и ноги у него подобны ослиным. Антоний запечатлел только себя знамением креста, и сказал: "я – раб Христов; если послан ты на меня, то вот я перед тобой". Зверь с бывшими в нем демонами побежал так быстро, что от скорости пал и издох. Смерть этого зверя означала падение демонов, которые прилагали все старания, чтобы удалить Антония из пустыни, и не возмогли» (гл. 53). Любопытно отметить, что рассказ о явлении чудовища сопровождается готовой интерпретацией.
Звучит в житии и проповедь идеалов христианской жизни: «Всякому приходящему к нему иноку давал он постоянно такую заповедь: "веруй в Господа и люби Его, храни себя от нечистых помыслов и плотских удовольствий ...бегай тщеславия, молись непрестанно, пой псалмы перед сном и после сна, тверди заповеди, данные тебе в Писании, содержи в памяти деяния святых, чтобы памятующая заповеди душа твоя имела ревность святых образцом для себя..."» (гл. 55).
Естественно, это и похвала, энкомий св. Антонию. При нем «монастыри в горах подобны были скиниям, наполненным божественными ликами псалмопевцев, любителей учения, постников, молитвенников, которых радовало упование будущих благ и которые занимались рукоделиями для подаяния милостыни, имели между собою взаимную любовь и согласие. Подлинно представлялась там как бы особая некая область богочестия и правды. Не было там ни притеснителя, ни притесненного; не было укоризн от сборщика податей; подвижников было много, но у всех одна мысль – подвизаться в добродетели» (гл. 43).
Такая полифония обусловлена, на наш взгляд, исключительно практическими нелитературными соображениями: житие – есть форма и метод проповеди христианства. Само слово, которым назывались древнехристианские мученики, имеет дословное значение «свидетель», что перекликается с заключительными словами из Евангелия от Иоанна: «Сей ученик и свидетельствует о сем... и знаем, что истинно свидетельство его» (Ин. 21, 24). Таким образом, мученик – это свидетель непоколебимой веры в Христа; он свидетельствует об этом своей жизнью и смертью.
Житие, описывая биографию и христианские подвиги конкретного человека, одновременно делает его (не без помощи агиографических топосов) причастником всего лика святых, одним из многих христианских подвижников, показывает общий путь христианского самосовершенствования. Здесь мы сталкиваемся с явлением портретной типизации, характерной для публицистики. По существу, житие приближается к художественно публицистическим жанрам.
Христианство очень сильно повлияло на развитие жанра автобиографии. Под автобиографией здесь мы понимаем, конечно, не просто документальную фиксацию событий, произошедших с автором. Это и рефлексия, самоанализ, обращение к своему внутреннему миру, и оценка, переживание внешних событий, и – что очень важно – своеобразная исповедь перед аудиторией, отдание себя на суд читателя.
Автобиографические элементы, как правило, в их примитивно хронологическом виде стали появляться еще у античных авторов. Здесь можно указать VII письмо Платона, «Письма» Плиния младшего и Сенеки. Очень много автобиографических элементов в произведениях Марка Аврелия. Однако специфика культуры античной эпохи не давала возможности автобиографии качественно развиваться. Философия древних греков и римлян рассматривала человека лишь как один из элементов космоса, в лучшем случае – как микрокосм, подчиненный мировым законам и подчиненный фатуму, т. е. личность и космос не противопоставлялись. В таких условиях полное раскрытие личности, а следовательно, и полноценная рефлексия, произойти не могли. Христианство приносит в античное мировоззрение иные идеалы. Человек как образ Божий, его назначение, путь к совершенству становятся объектом пристального внимания. Но житие тоже не могло дать полной картины внутреннего мира в силу своей топики, стремящейся к надындивидуальному[94].
«Исповедь» (ок. 397–401 г.), являющаяся автобиографией 40 летнего Августина Аврелия (Блаженного Августина), существует в трех измерениях, которые определяются многозначностью самого слова, вынесенного в заглавие (лат. confessio – покаяние; благодарение Богу; исповедание веры). В содержательном плане это рассказ о многолетнем поиске Истины, раскаяние в совершенных грехах и одновременно – проповедь христианства. «Исповедь» формально обращена к Богу, но подразумевает обращение к людям. Августин пишет: «...расскажу, как освободил Ты меня от пут плотского вожделения (они тесно оплели меня) и от рабства мирским делам»[95], но естественно, что рассказать об этом он хочет читателю, именно с ним желает поделиться частью своего аскетического опыта. Соединяя в себе вечные истины христианства и яркую, предельно эмоционально выраженную судьбу человека (со всеми его сомнениями, радостями, бедами и разочарованиями), автор дает целостную картину пути к истинной вере. Разительный контраст жизни автора до принятия христианства и жизни во Христе позволяет в уникальном опыте индивида видеть саму сущность христианства[96]. Поэтому «Исповедь» – это еще и проповедь, проповедь христианского вероучения. Сам Августин говорит в самом начале своего труда: «Велик Ты, Господи, и всемерно достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя.
И славословить Тебя хочет человек, частица созданий Твоих...»[97]. Рассказ о своем жизненном пути – это хвала Богу за то, что он привел автора к истинной вере.
В «Исповеди» мы снова встречаемся с христианской прагматической направленностью. В тексте есть и обличения еретиков манихеев: «Да погибнут от лица Твоего, Господи, как они и погибают, суесловы и соблазнители, которые, заметив в человеке наличие двух желаний, заявили, что есть в нас две души двух природ: одна добрая, другая злая»[98]. Касается Августин и языческих верований и философии: «Многие старались вернуться к Тебе, но не смогли этого сделать своими силами и, по моим слухам, испробовали это средство: они были охвачены желанием необычных видений и по заслугам оказались жертвой собственных вымыслов. Они искали Тебя, кичась своей наукой, гордо выпятив грудь, а не смиренно ударяя в нее; они привлекли к себе, по сходству сердец, в товарищи и помощники своей гордости "духов воздуха" которые и обманули их силами магии. Они искали посредника, который бы очистил их, но его не было: был диавол, принявший вид ангела света»[99]. Порой автор переходит от прямого обличения язычества к поэтической проповеди. Вот как он говорит о ложности пантеистических верований: «А что же такое этот Бог? Я спросил землю, и она сказала: "Это не я"; и все живущее на ней исповедало то же. Я спросил море, бездны и пресмыкающихся, живущих там, и они ответили: "Мы не Бог твой; ищи над нами".