Страница 28 из 38
Итак, аскетика не означает непременного уединения, замкнутости, а тем более отрешенности от происходящего вокруг. Напротив, для нашего времени особенно актуально раскрыть ее в жертвенном, обращенном на ближних, качестве. Не "индивидуальная программа", но способ поставить все силы души на служение Богу и людям - таков должен быть практический ориентир внутреннего делания христианина. "Не дерзать на безмолвие и не нерадеть, когда находишься среди попечении, - говорит прп. Иоанн Пророк, - вот средний путь, безопасный от падения" (12, 254).
Вообще, большинство аскетических правил даны в применении к христианскому общежитию и освещают условия, на которых человек способен достичь большего взаимопонимания и единодушия с ближним. "Глубокая культура духовного внимания, которая находится в центре аскетических усилий, делает из этого внимания настоящее искусство видеть каждого человека именно в качестве образа Божьего. "Совершенный, - говорит прп. Нил Синайский, - будет почитать после Бога всех людей, как Самого Бога"" (19, 59). Именно в совместных делах и общении проявляется братолюбие и становятся лучше заметны собственные недостатки, над которыми следует еще потрудиться. Прп. авва Дорофей поясняет это следующим образом:
Во-первых, мы должны посещать друг друга по любви, ибо сказано: "видев брата твоего, ты видел Господа Бога твоего". Во-вторых, для того, чтобы услышать слово Божие, потому что во множестве братии всегда больше поведается (т. е. лучше будет познано - А.Р.) слово Божие, ибо часто, чего не знает один, то знает другой, и первый, спрашивая его, также узнает это. Наконец, для того, чтобы узнать свое душевное устроение. Например, кто идет вкушать пищу с другими, то он должен замечать за собою и смотреть, как скоро будет предложена хорошая пища, которая ему нравится, может ли он удержаться и взять от нее? Старается он также не обидеть брата своего и не взять больше его, или когда предложено будет что-нибудь, то не старается ли он взять большую часть, а другому оставить меньшую? (12, 177-178)
Христианское общежитие, примером которого служит семья, приходской детский сад или церковная школа, предоставляет для подобного рода внимательности замечательную почву. Дело за тем, чтобы взрослые собственной жизнью, постоянным вниманием к себе и готовностью подвизаться во благо воспитанников, сумели сообщить детям пример светлого, любящего и обращенного к. ближнему, аскетизма.
И все же: "хочу" или "надо"?
Можно наблюдать как бы два взгляда или версии воспитания: от воли и чувств. Первая (позиция "надо", "должен", "обязан") считает необходимым приучать с малых лет к строгому распорядку и этим прививать детской душе верные мысли и чувства; другая, напротив, выводит на передний план внутреннее вдохновение и полагает, что из него уже сами собою последуют церковное благочестие и нравственные поступки ("хочу" - в положительном смысле быть в вере, "чувствую", "расположен").
Между двумя этими взглядами можно и следует выбирать, ища сплав, наиболее органичный и характерный для данной души ребенка и родителя, для обстановки конкретной семьи или школы. И ни на один нельзя целиком опереться без опасений, во-первых, наружного, фарисейского благочестия и охлаждения чувств, а во-вторых, безрассудного радикализма, противопоставляющего порядок и искренность чувств, который считает, что Бог лучше слышит нас, если мы "исключительно оригинальны" в своих молитвах и чувствах к Нему. Первый подход тяготеет к формальным и авторитарным решениям, а второй и вовсе сводит все воспитание на нет, ибо прямо или косвенным образом внушает ребенку презрение и превосходство над существующими между людьми правилами и традициями, наивную надежду вне этих соборных или хотя бы здравых житейских начал самому по себе воспитаться и прийти к свободному, не обусловленному никем и ничем сообщению "один на один" со Христом.
Тем не менее, в православной традиции есть и определенный ответ на вопрос, поставленный нами в заглавии: "хочу" или "надо"? В первую очередь, можно, конечно, обратить внимание на огромную роль и удельный вес богослужебных и прочих традиций и дисциплины. Устав Церкви, иерархическое устройство ее, строгие чинопоследования церковных служб, авторитет святоотеческого слова, послушание духовнику, общий порядок аскезы: постов, молитв, подготовки и приобщения к Таинствам - как будто не оставляют сомнения в том, что именно "внешний", "укладный" подход, воспитание через подчинение и смирение воли, выступает для Православия главным педагогическим приемом и средством. Кратко суммируют такой подход к воспитанию слова одного старца: "Делайте, делайте внешнее, ибо внешнее принадлежит нам, а внутреннее Богу. А за внешнее Господь даст нам и внутреннее".
С другой стороны, и это тоже вполне очевидно, традиция восточного христианства содержит в себе явную склонность к аскетике, всячески "заглубляет" христианина, обращая его внимание на состояния сердца и помыслы. Даже сама внешняя практика обрядов и дисциплины освещена теми же "умными" целями, рассматривается как служебное средство для достижения внутренних перемен души: "Самое действенное средство к воспитанию истинного вкуса в сердце есть церковность. Церковь, духовное пение, иконы - первые изящнейшие предметы по содержанию и по силе. Стихии, питающие жизнь духовную, это - Таинства. Церковь, церковность и святые Тайны - как скиния для детей..." (свт. Феофан Затворник) (31, 41, 256, 28). Истинное благочестие, по определению этого же святого, - это "постоянное, искреннее, полное, всестороннее хождение в духе единой, истиной и святой веры" (32, 365).
Вся мудрость и педагогичность, с которыми святоотеческое Православие подходит к жизни и исправлению падшего человека, состоит в том, что оно знает не только силу порыва и внутреннего воодушевления, но и их кратковременность, непредсказуемость, слабость, которая не может снабдить нас постоянной энергией, стать основой для жизни духовной. Оно также знает силу и роль привычек, которые, начинаясь со внешних примеров и правил, чрезвычайно глубоко проникают в душу и так прочно спаиваются с врожденной, "природной" душой, влияя на нрав и характер, что говорят даже: "привычка - вторая натура".
Было бы странным намеренно игнорировать, не использовать в воспитании традиционных, укладных мотивов. Но то, что привнесено в душу извне, не само по себе ценно. Оно еще должно стать естественно необходимым для детской души. Зеньковский говорит об этом, как о "свободе в добре". И такое его определение, по существу, весьма близко к святоотеческому идеалу "филокалии", добротолюбия - свойства души, сочетающего в себе одновременно любовь, как внутренний акт целостного и свободного произволения, с выбором добра, т. е. Бога, в качестве объекта этой любви. Такой идеал одновременно не лишен и дисциплинированности, порядка, смирения: "свобода стоять в добре", согласитесь, это совсем не одно и то же, что "свобода говорить с Богом, как и когда пожелаешь". Из него же естественно следует необходимость тщательного и терпеливого труда над собой, а не "парения" на волнах сентиментальной восторженности или одних только глубокомысленных рассуждений о вере и благочестии: "Все удобно (т. е. легко - А.Р.) достигаемое, и утрачивается скоро. Все же обретенное с болезнию сердца хранится тщательно" (св. Исаак Сирин).
Рассказывают о двух старцах-отшельниках, которые, живя вместе в одной келье, никогда ни о чем не спорили. И вот, чтобы испытать искушение спора, о котором им говорили многие, один предложил: "Давай поспорим, хотя бы раз, как другие". Собеседник его ответил: "Я не знаю, с чего начать". Первый сказал: "Я положу этот кирпич между нами, а потом скажу: "Он мой". Тогда ты скажешь: "Нет, он принадлежит мне". Вот так и начинаются споры и ссоры".
Итак, они положили кирпич между собой. Один сказал: "Это мое". Другой: "Нет, я уверен, что это мое". Первый ответил: "Это не твой кирпич, а мой". Тогда другой воскликнул: "Если он твой, так возьми же его". И они так и не сумели поссориться (33, 7).
Именно на такое состояние души ориентирует и о таком состоянии предлагает христианину молиться традиция Церкви: "Соделай мя безплодна злыми делы, гнилыми словесы, помышленьми богомерзкими..." То есть, дело не просто в том, чтобы "христианская мотивация присутствовала во всем, что составляет сферу жизненных интересов человека", чтобы верующий умел отстаивать свои убеждения, как норму веры, (34) вести себя подобающим христианину образом в различных обстоятельствах жизни - такая волевая и поведенческая активность сама должна чем-то питаться. Важно, чтобы вера проникла в плоть и кровь человека, чтобы чувства были навыком приучены к различению добра и зла (Ев. 5, 14), т. е. внутри души образовалась новая область перерожденной Духом природы, для которой неестественно и невозможно поступать иначе, как по вере, немыслимо иметь вне веры какую-либо отдельную "сферу жизненных интересов".