Страница 1 из 3
Размышления о церковной политике Патриарха Сергия (Страгородского)
Полемика вокруг церковной политики Патриарха Сергия (Страгородского) давно вышла за рамки академической дискуссии и является частью "черного пиара" по уничтожению духовно-нравственного авторитета Русской Православной Церкви Московского Патриархата. Мы вынуждены учитывать данную ситуацию, ибо нашими оппонентами чаше всего будут те богословы-политики, кто не удержался от соблазна переступить роковую черту поспешного суда.
Церковный курс Патриарха Сергия в предвоенные годы получил прозвище-жупел "сергианство". Источники этого термина туманны; скорее всего, он возник во время церковных расколов в 20-30-е годы, когда не было всеми признанного Местоблюстителя Патриаршего престола. Тогда-то и появились "сергиане", "иосифляне", "карловчане" и иные. Однако он получил распространение именно в церковной публицистике РПЦЗ (так называемых "карловчан"). Уже после преставления Патриарха Сергия под сергианством стали понимать определенный курс церковной политики. С легкой руки епископа Григория (Граббе), долгие годы управляющего делами Зарубежного Синода РПЦЗ, сергианство стало и расколом, и ересью, и апостасией, и признаком нравственной неполноценности тех, кто следовал в России за своим законным священноначалием.
К сожалению, в церковно-исторической литературе сергианство является в лучшем случае установившимся термином, обозначающим политику церковно-политических компромиссов. В худшем случае словосочетание "сергианская церковь" обозначает некое условно благодатное общество. Особенно лютуют современные светские "богословы", мнения которых опубликовал вышедший в Австралии в 1992 году сборник "Горестные факты". Так, В. Тростников с поразительной безапелляционностью пишет: "Сергианство продолжает жить в нашей Церкви. Это - ересь, потому что она противоречит Символу веры. Декларация - символ сергианства, если народ пошел за большевиками, то эта власть законна. Значит, истина не Христос, а истина решается голосованием народа" [1]. З. Крахмальникова, оперирующая словами "советская церковь", предлагает соборно решить, что делать с "архиереями-сексотами", но чуть ниже уже самостоятельно выносит гуманный приговор - "они должны уйти" [2]. Диссидентства не избежал и клирик Московской Патриархии о. Георгий Эдельштейн: "Сергианство - это убеждение, что Церковь и ложь совместимы". Ах, как неподкупны зилоты... Слава Богу, что разрешают уйти, а могли бы камнями побить... Однако давайте спокойно выделим из патетического потока спорные суждения.
У Символа веры и Декларации 1927 года разные сферы приложения: Символ - догматическое богословие, Декларация - церковная политика по отношению к светской власти. Нет в Декларации слов "народ пошел за большевиками" и "эта власть законна", нет там и "голосования за истину". Действительно, Церковь и ложь несовместимы. Горькая для верующих правда заключается в том, что значительная часть русского народа соблазнилась призраком коммунизма. Это одна из главных причин поражения белого движения, по признанию его вождей. О массовом сопротивлении народа контрреволюции (мы не вкладываем в это понятие негативный смысл) писали в своих воспоминаниях генералы Туркул и Деникин. Духовник врангелевской армии митрополит Вениамин (Федченков) с горечью признал, что движение сопротивления большевизму не имело четкой социальной программы обустройства России, было далеко от идеалов Святой Руси. "Не белые мы, а серые", - таков был вывод архиерея. Думается, что народ наш "проголосовал" не за истину, а против несправедливости рухнувшего строя. Очевидно, что идеалы социальной справедливости, отнюдь не чуждые Православию, не нашли своей реализации в жизни Российской империи. Адепты коммунизма, борцы с самодержавием успешно спекулировали на этих идеалах, но это еще раз говорит о том, что было на чем спекулировать.
Перед революцией не только университеты, но и духовные семинарии стали колыбелью социалистических идей. В начале XX века часть православного духовенства всерьез размышляла о единых основах христианства и социализма. Внутри революционного движения тоже были свои "богоискатели", по личному указанию В.И. Ленина в РСДРП принимали верующих рабочих, откровенный атеизм стал частью партийной работы позже. Декларация была своего рода "юбилейным документом", вышедшим накануне десятилетия октябрьского переворота. Нравится нам это или нет, но она констатировала исторический факт - народ был соблазнен новой властью, с ним надо было говорить на новом языке, чтобы иметь шанс вернуть паству в лоно Церкви, которая дорого заплатила за не в меру тесный союз с имперской бюрократией. Интересно и то, что Декларация вышла накануне массовых репрессий против крестьянства. Вставала заря коллективизации сельского хозяйства. В СССР начиналась планомерная политика по уничтожению крестьянского сословия - главного носителя христианского сознания в стране. В первое десятилетие советской власти шло уничтожение побежденного меньшинства - дворянства и духовенства при практически полном равнодушии народа. Лишь после 1928 года этот народ вспомнит о Боге...
Будущий Патриарх, если внимательно рассмотреть его жизненный путь, удивительным образом оказывался среди той паствы, которую надо было убеждать на доступном ей языке. В 90-е годы XIX века он в японской духовной миссии изучает местную речь и традиции под руководством апостола Японии - святителя Николая (Касаткина). Не там ли он впервые научился приносить в жертву второстепенное, как бы оно ни было дорого сердцу, во имя главного? В годы русско-японской войны архиепископу Николаю пришлось дистанцироваться от политики русского правительства на Дальнем Востоке, учитывая патриотизм своей японской паствы, благословить ее на войну с горячо любимым отечеством, дабы сохранить Православие в Стране восходящего солнца.
Накануне первой русской революции владыка Сергий председательствует на религиозно-философских собраниях столичной интеллигенции, этой отбившейся овцы русского Православия. Недоброжелатели Патриарха считают, что именно там зрели семена будущего обновленчества. Но есть и другое мнение. Молодой русский епископ осмелился на равных полемизировать со столпами "мирского богословия" - Мережковским, Гиппиус, Розановым - и провалить оккультный проект новоиспеченных богоискателей. Везде, где можно, Владыка убеждает, полемизирует со своими оппонентами - японцами, запутавшимися в богословии интеллигентами, синодальными чиновниками, а впоследствии с народными комиссарами и следователями ГПУ. Читая страницы допросов Святителя, невозможно отделаться от ощущения, что и их он убеждает.
Очевидно, что рупором антисергианского богословия выступили зарубежные издания РПЦЗ; наша пятая колонна самостоятельно не появилась бы. Поэтому в поисках истины обратимся к духовным отцам, в рассеянии сущим. По-человечески понятна ревность тех, кто оказался волею судеб за пределами России. Это и стремление быть полезным Родине, но это и обида на собственный народ, потянувшийся за большевистскими пророками. Есть еще одно обстоятельство: священнослужителям, оставившим свои алтари, святыни, свою паству, всю жизнь в изгнании подсознательно приходилось тяготиться этим выбором. Мы не судим их. Многие вернулись в Россию после 1945-го, где их ждал Гулаг... Но тем, кто предпочел путь церковной икономии, оставшись в изгнании, невместно требовать акривии от исповедников российских.
Справедливости ради заметим, что российская эмиграция неоднозначно отнеслась к курсу митрополита Сергия. Многие встретили его с пониманием: митрополит Вениамин (Федченков), митрополит Евлогий (Георгиевский), известный историк Георгий Федотов, философ Николай Бердяев и многие другие. Конечно, были и весьма известные противники. Наставник будущего Патриарха Сергия (Страгородского) митрополит Антоний (Храповицкий) сравнивал последователей своего ученика с древними либелатиками. Уже упоминавшийся нами епископ Григорий (Граббе) - безусловно один из наиболее строгих обличителей иерархии РПЦ. Одна из его последних книг "Русская Церковь перед лицом господствующего зла" (Джорданвилль, 1991) посвящена генезису и эволюции церковной политики Московской Патриархии вплоть до 1988 года.