Страница 42 из 58
Потому никто из живущих на земле никогда не сможет презреть свой образ жизни и, пребывая в теле, передвигаться по воздуху [429], не понеся при этом наказания за безумие, и не сможет никто, вознесшись душою, окинуть мыслью недостижимое, не впав при этом в болезнь меланхолии [430]. Разумно поступает тот, кто на земле носит тело посредством предназначенных для этого ног, душою же опирается на образование и философию и молит, чтобы некий помощник [431] откуда‑то свыше снизошел [432] из небесных обителей и явился ему здесь учителем спасения. Хорошим примером между тем является то, что врачу полагается навещать больного, учителю — помогать ученику, приступающему к наукам [433], и горнему, тому, кто в вышине, — снисходить к тем, кто внизу, а вовсе не наоборот. Именно потому ни один довод не восстает против того, чтобы божественная природа, будучи благодетельной, спасительной и прозревающей все сущее, когда‑нибудь вступила в общение с людьми — это также согласуется с определением божественного Промысла: ибо Бог благ, согласно Платону, в благом же ни к чему нет никакой зависти [434]. Стало быть, не только о телах, будучи благим, позаботится Тот, кто управляет мирозданием, но тем паче о душах, которых облагодетельствовал Он даром бессмертия и свободы выбора.
Тех из них, что готовы воспринять [435], Он щедро ода- риг лучами собственного света, будучи Господином мирового домостроительства и благодатных даров, коими наделяя Он оказывает благодеяние их природе; [436] бывает так, что ближайших из окружающих Его Он посылает на спасение и помощь людям, и если кому‑то из них посчастливится [437], то такой человек, очистив свой разум и развеяв мглу смертности [438], наречется воистину божественным, запечатлевая в душе образ великого Бога [439]. Именно такой человек способен привести в движение весь род человеческий и более солнца осветить вселенную [440], позволяя и в грядущем узревать деяния вечного божества, представив не хуже, чем создания из бездушной материи [441], пример боговдохновенного естества. Именно так человеческая природа может вступить в общение со сверхчеловеческой; иным же способом нельзя преступить пределы, — ни, имея тело бескрылым, жить жизнью птиц, ни, будучи человеком, заниматься делами духов.
7. Что же тогда, сочинитель, ты выставляешь перед нами Аполлония? Если и впрямь ты считаешь его божественным, — не просто философом, а прямо‑таки сверхчеловеком, тогда сохраняй свое предположение на протяжении всей истории и предъяви мне деяния божества, существующие и по сей день. Ибо не странно ли, что произведения плотников и строителей даже после смерти этих мастеров весьма долговременно существуют, запечатлевая для всех едва ли не бессмертную память об их создателях, —
Если же ты приписываешь сему мужу смертную природу, смотри, чтобы не навлечь на себя обвинение в глупости, приписывая ей больше, чем следует.
8. Однако у нашего автора он тем не менее представлен человеком божественным, который от рождения принимает вид и обличив морского демона [442]. «Ведь его беременной матери, говорит он, явился морской демон Протей» [443], который, судя по тому, что сказано у Гомера, мог принимать различные образы; [444] она же, нисколько не испугавшись, спросила, кого она родит. Он ответил: «Меня». Когда же она спросила: «А кто ты?» — «Протей Египетский», — ответил он [445]. Затем он изображает какой‑то луг и лебедей, которые помогают женщине при родах [446], — не обмолвившись при этом ни словом о том, откуда он это взял; ведь и в самом деле, не говорить же ему, что и об этом рассказал Дамид Ассириец. Однако чуть далее в своем повествовании он представляет Аполлония человеком не простым, а божественным, который говорит тому самому Дамиду такие слова: «Я, мой друг, понимаю все языки, не изучав ни единого», а также: «Не удивляйся, ведь я знаю и то, о чем молчат люди» [447]. И еще он пишет, что Аполлоний почитался в храме Асклепия как божество, имел с детства некий врожденный дар предвидения и что с самого рождения и на протяжении всей нашей истории [448] он, само собой, был могущественнее обыкновенного человека.
Так, в случае, когда Аполлоний освободил себя из оков, писатель замечает: «Дамид говорит, что тогда впервые он с определенностью постиг природу Аполлония — в том, что она божественная и могущественнее человеческой: ведь не принося никаких жертв — ибо как это сделать в темнице, — не молясь и не произнося ни слова, он посмеялся над оковами» [449]. И в конце он говорит, что его могила нигде на земле не найдена, что он прямо‑таки вместе с телом вознесся на небо под звуки гимнов и плясок [450]. Потому‑то, само собой, будучи столь великим, «он пришел к любомудрию человеком более божественным, нежели Пифагор, Эмпедокл и Платон» [451], говорит писатель.
9. Что ж, пусть, стало быть, среди богов значится сей человек, и прочь возражения против его врожденного и естественного понимания языков. Зачем же тогда автор водиг его в школу к учителю и на того, кто не изучал ни единого языка, клевещет, будто бы он стал говорить по–аттически после усердных занятий, а не по естественной своей природе? [452] Ведь упоминает же он о том, что Аполлоний, постепенно взрослея, проявлял способность к грамоте, силу памяти и усердие в занятиях, и язык у него был аттический [453]. А также: «Когда он был в возрасте четырнадцати лет, отец привел его в Тарсы к учителю Эвтидему родом из Финикии, который был превосходным ритором и обучал этому искусству Аполлония, тот же во всем следовал учителю» [454]. Затем: «Вместе с ним занимались философией платоники, ученики Хрисиппа и перипатетики; слушал он и беседы Эпикура, ибо не отказывал и им в серьезности; пифагорейцев же он отождествлял с некой неизреченной мудростью» [455]. Вот сколько учился тот, кто, не изучав ни единого языка, благодаря божественной силе заранее постиг «даже то, о чем молчат люди»!
10. Далее он снова восхищается тем, чего Аполлоний достиг в понимании языка животных, и затем говорит: «И стал понимать язык животных, научившись этому во время путешествия к арабам, которые хорошо знают и применяют эту науку, ибо и арабским лебедям, и прорицающим птицам можно внимать наподобие оракулов. Они понимают язык бессловесных, питаясь, одни говорят, сердцем, другие — печенью драконов» [456]. Как раз там‑то, как видно, и отведал сердца и печени дракона воздерживающийся от животной пищи и дерзающий не приносить жертвы божествам наш пифагореец, — чтобы тем самым приобщиться и к их мудрости. Ведь с такими учителями возможно ли, чтобы ученик поступал иначе, нежели сами учителя? К перечисленному мы можем добавить и арабских мудрецов — учителей сего мужа в науке гадания по птицам. Следуя, как видно, их науке, некоторое время спустя в случае с воробьем он сотворил, как показалось присутствующим, великое чудо, поскольку предсказал, что означает воробей, со-
6 Раннехристианские апологеты зывающий товарищей к корму [457]. Именно потому и с львицей небывалой величины, которую вместе с восемью детенышами он увидел убитой по дороге в Ассирию [458], — тут же соотнеся это с той самой наукой, он определил срок своего будущего пребывания у персов.
11. Писатель рассказывает, что вслед за обучением у арабов Аполлоний принимается и за обучение у персов; [459] ведь запретив своему единственному ученику и спутнику Дамиду ходить к магам, сам он — видимо, для того, чтобы не обучаться магии вместе с человеком несведущим, — в одиночку ходил к ним и всякий полдень и полночь проводил вместе с ними [460]. Также сообщает, что в беседе с вавилонским царем В ар даном Аполлоний заявляет следующее: «Мудрость же у меня Пифагорова — мужа с острова Самос, который именно так научил меня почитать и понимать богов, видимых и невидимых, и постоянно с богами общаться» [461]. Кто же поверит ему, если Пифагор не оставил никакого такого писания, ни каких‑нибудь тайных сочинений, чтобы можно было хотя бы предположить, что он опирается на них. Зато о том, что его учитель Пифагоровой философии ни в чем не отличался от эпикурейцев, засвидетельствовано у самого Филосграта, который говорит так: «Тот, кто учил его Пифагоровой мудрости, был человек весьма несерьезный; в жизни он не руководствовался его философией, но, покорный своему желудку и любовным влечениям, принимал Эпикура за образец. Этим человеком был Евксен из Гераклеи Понтийской, он понимал суждения Пифагора, подобно тому как птицы понимают все то, чему научаются от людей» [462]. Что за нелепость — говорить о том, что от него Аполлоний мог научиться понимать богов и общаться с ними?