Страница 41 из 58
И при этом, оставляя в стороне Аристея Проконнесского [414] и Пифагора за их древностью, он продолжает: «Но во времена наших предков, при царствовании Нерона, прославился Аполлоний из Тианы, который с самого раннего возраста в Эгах Киликийских [415] стал жрецом того самого человеколюбца Асклепия и сотворил многие чуде са, из которых, большую часть опустив, я упомяну о некоторых». Затем, начиная с самого первого, он перечисляет необыкновенные деяния, после чего и говорит дословно следующее: «Итак, чего ради упомянул я об этом? Чтобы можно было сравнить наш добросовестный и во всем основательный суд — с легкомыслием [416] христиан, — ежели мы таковое свершившего почитаем не за бога, а лишь за человека, богами одарен ного, — они же из‑за каких‑то двух–трех чудес провозглашают Иисуса богом». К этому немного погодя он прибавляет: «Следует же учесть и то, что о деяниях Иисуса понарассказывали Петр, Павел и некоторые из их спутников, — все люди лживые, невежды и самозванцы, — о де яниях же Аполлония рассказали Максим Эгеец [417], философ Дамид [418], спутник его, и Филострат Афинянин — люди весьма образованные и почитающие истину, которые из любви к людям не пожелали, чтобы остались сокрытыми деяния человека благородного и угодного богам» [419]. Вот в каких словах сказано это у Иерокла, который написал против нас сочинение, озаглавленное «Правдолюбец». 3.
Дамид, бывший долгое время спутником Аполлония, происходя из Ассирии и там же, на своей родной земле, впервые повстречавшись с Аполлонием, рассказал о своей жизни вместе с ним начиная с того времени; Максим очень кратко написал о некоторых из его деяний, Филострат же Афинянин, по его собственным словам, свел воедино все то, что рассказали и Максим, и тот самый Дамид, и другие, — и напи сал из всего имеющегося наиболее полную историю жизни этого чело века от рождения и до смерти. 4.
Не правда ли, друг мой, в сочинении сего писателя [т. е. Иерокла], сравнившего Тианца со Спасителем нашим и Учителем, стоит толь ко удивляться всему тому, что он при этом невероятным образом на–придумывал? Ибо что касается остального содержания «Правдолюбца» — ведь именно так, показалось ему, уместно будет озаглавить свою работу против нас, — то на сегодняшний день относительно того нет нужды спорить с ним, поскольку все это принадлежит не ему, но весьма бесстыдно похищено из других сочинений в тех же самых мыслях и едва ли не с точностью до слов и слогов. В свое время все это и само, пожалуй, встретит подобающее опровержение, а по существу же и до отдельной работы против этого уже опровергнуто и изобличено в целых восьми книгах, написанных Оригеном по поводу еще более заносчивого, чем «Правдолюбец», сочинения Кельса, озаглавленного «Истинное слово». В книгах, о которых мы сказали, вышеупомянутый автор потребовал строгого отчета по всем без исключения положениям и заранее опроверг все то, что было или будет кем бы то ни было сказано на этот счет.
Отослав к этим книгам тех, кто желает с любовью к истине с точностью разобраться в том, что касается нас и нашего уче ния, в настоящее время из того самого «Правдолюбца» давай рассмотрим одно только имеющееся там сопоставление с Господом нашим Иисусом Христом, полагая, что нет нужды спорить с ним по поводу всего остального, похищенного у других авторов. Сейчас мы, естественно, обратимся только к тому, что имеет отношение к Аполлонию, по скольку у единственного писателя5 — в отличие от всех остальных, когда‑либо писавших против нас, — появилось теперь особое сравнение и сопоставление этого человека с нашим Спасителем. 2.
Итак, с восхищением и одобрением говорит он о том, что некой божественной и неизреченной мудростью — и отнюдь не с помощью колдовских6 ухищрений — чудодействовал наш герой и что, как ему верится и в чем он безосновательно убежден, так оно на самом деле и который, воздвигнул училище благоразумной жизни на последующие времена; ни о том, что божеством Своим и добродетелью Он спас всю вселенную, еще и теперь повсюду приводя великие множества к Своему божественному учению; ни о том, что Он из когда‑либо живших единственный, против Кого уже столько лет ополчаются почти, можно сказать, все люди — и властвующие и подвластные, но Который благодаря божественной и чудесной силе доказал, что Он сильнее и намного могущественнее, чем жестоко гонящие Его неверующие; без труда наказывая тех из них, кто подчас [420] восстает против Его божественного учения, Он утверждает по всей вселенной воздвигнутый и переданный Им Самим божественный глагол в нескончаемые веки; ни о том, что и теперь Он доказывает могущество божественной силы, одним только призыванием Его неизреченного имени изгоняя неких зловредных и дурных бесов, подстерегающих души и тела людей, — в чем убедились мы на собственном опыте. Искать подобное в жизни Аполлония и даже задаваться вопросом об этом — бессмысленно.
Рассмотрим же одно только сочинение Филосграта, из которого мы сможем уяснить, что недостоин он быть причисленным не то что к философам, но и к обыкновенным порядочным людям и что никоим образом нельзя со Спасителем нашим Христом сравнивать такого человека, каким представлен Аполлоний в сочинении автора наиученейшего, как о нем говорит Правдолюбец, истину же не почитающего. А ведь именно таков вместе со всеми остальными сей Филострат Афинянин, по которому мы, пожалуй, легко составим представление и о подобных ему: они хотя и были людьми весьма образованными, а все же доподлинно не разобрались в истории Аполлония. Ведь когда мы вникнем во все это и к тому же припомним, что Правдолюбец заправлял высшим и всеобщим судом [421], тогда‑то и выяснится, что означает строгий по отношению к христианам и, как он сам считает, во всем основательный суд, а также и наше так называемое у них легкомыслие и легковерие — ведь нас они почитают за глупцов, обведенных вокруг пальца.
5. Так, иной, вступая в спор, тут же стал бы клеветать на того, против кого он выступает, возводя на него хулу как на ненавистника и врага своего; я же, мой друг, напротив, считал, что Тианец был пожалуй что и мудрецом в делах человеческих, и даже хотел бы, насколько могу, придерживаться такого мнения о нем, и тебе, раз ты об этом спрашиваешь, охотно изложу собственное суждение. Сколь ни покажется странным чье‑либо желание представить философом человека, который более не докучает многочисленными о нем историями, — не возражаю. Но если какой‑нибудь Дамид Ассириец, или Филострат, или еще какой‑то писатель или сочинитель речей возымеет смелость переходить границы и мыслить превыше философии, на словах защищая от обвинения в колдовстве, изображением же дел, более чем речами, наоборот, усугубляя вину сего мужа, обряжая его при этом, как в маску, в пифагорейский образ жизни, — тогда не будет у нас философа, а обнаружится, словно под львиной шкурой осел [422], обыкновенный софист, собирающий подаяние по городам, и явится вместо философа — самый настоящий колдун.
б [423]. Ты спрашиваешь, почему я говорю так и из чего исхожу? — так слушай. Пределы естества, определяющие начало, середину и конец существования всего [424], а также для всех вещей меры и правила, благодаря которым созидается в совершенстве [425] устройство и здание всего мира, посредством незыблемых законов и нерушимых связей [426] установлены для соблюдения всемудрой воли всем управляющего Промысла. Стало быть, никто не в состоянии что‑либо потеснить или изменить из порядка вещей, раз и навсегда установленных. Так, например, переступать божественный закон естественным установлением [427] заповедано всякому, в ком существует некое дерзновеннейшее желание ступить в потусторонний мир. Так и рыба, обитающая в воде, вопреки природе не сможет жить на суше [428], и существо, выросшее на суше, не погрузится в воду, приветствуя постоянное там пребывание. И не удержится в воздухе то из земных существ, которое, оторвавшись от земли, желает парить вместе с орлами, а орлы все же могут спуститься вниз, отяжелев на земле в своей силе, отказавшись от естественного предназначения крыльев, поскольку и это определено божественными законами — что существо, парящее над землей, может спуститься с высоты, и напротив, живущее внизу, на земле, не может подняться в воздух. Именно поэтому и смертный род людей, имеющих душу и тело, заключен в божественные пределы.