Страница 35 из 40
- Да, да - ответствовал он неопределенно, - что же вам от меня угодно теперь, сударь?..
Виктор Алексеевич совсем смутился, поняв прикровенное "теперь" и изложил сбивчиво, как искал у лучших ювелиров ч и с т е й ш е е, для одной из чистейших сердцем, болеющих о всех страждущих, дарованной ему в спутницы жизни неисповедимыми путями не нашел ничего достойного ее и вот совершенно неожиданно вспомнил о нем, чудесном художнике-поэте, так неожиданно отыскал его, з д е с ь - оглянул он затвор-закуток, - но теперь видит, что тревожит его напрасно, что в с е п р о ш л о и рад хотя бы пожать руку и вспомнить
Старик, слушая его вдумчиво, чуть улыбнулся, глазом - "будто даже и подмигнул", - и это напомнило, как вот так же подмигивал Франц-Иоганн Борелиус, играя в шахматы.
- Почему вы сказали, что "потревожили напрасно"? и почему - "все прошло"? - спросил он грустно. - Ото всего всегда что-то остается и потому, какая должна быть осторожность и какая ответственность! Я ждал: должны прийти и развязать меня. И вот пришли вы. Пришли за с в о и м. И все так и шло, чтобы вы именно и пришли.
Виктор Алексеевич не мог ответить, так его это поразило.
- Вы пришли взять от меня ч и с т е й ш е е, потребное душе вашей - продолжал, отмеривая слова, старик. - У меня е с т ь оно, и вам я вручу его. В вашем явлении ко мне я вижу подтверждение того, во что я всегда верил, чему старался служить всю жизнь, И самоцветы идут путями, которые им указаны. Ч е л о в е к малоценней ли самого ценного из них? Самоцвет одухотворенный кристалл, высшее в мире неорганическом. Теперь слушайте.
Виктор Алексеевич почувствовал через эти торжественные слова, что бывший Франц-Иоганн Борелиус, притулившийся в конце дней на задворках православной церкви, все еще продолжает жить в мире волшебных грез, в некоем порождении творчества Гофмана и Эдгара По. И особенно внятно понял, что "ото всего всегда ч т о-т о о с т а е т с я". И тут, в свете свечи церковной, увидал на низеньком комоде небольшую икону Угодника, отблескивающую тускло серебрецом. "И т у т - о н!.. - изумленно мелькнуло мыслью, и он чуть отступил назад. - У э т о г о, кальвиниста в суетном муравейнике Зарядья!.. что же это со мной?.." Он, по его словам, совершенно тогда утратил сознание действительности, - "как во сне": как в ту мартовскую ночь, когда с ним случился обморок.
- Теперь слушайте - услыхал он чеканный голос.
И начался непостижимый рассказ, напомнивший рассказы о таинственном мире самоцветов, о подземном небе, где самоцветы вспыхивают и начинают жить, движутся по своим путям. Теперь рассказ говорил о скрещении жизней людей и самоцветов, но в том же духе рассказов Франца-Иоганна Борелиуса.
- Не дивитесь: бывает непостижимей. За мою жизнь я получил не одно свидетельство сему.
Года тому четыре приезжал из Сибири в Москву старший Вейденгаммер, Алексей, и дал заказ на серьги и брошь, "для прекрасной женщины". Борелиус знал, что у Алексея "прекрасные" менялись, и принял неохотно. Тянул, не отвечал на письма. Было на совести: дал слово, а не выполняет, только обделал самоцветы, оставленные ему заказчиком, - редкие по чистоте бериллы, чистейшей воды алмазы и редкостная окраской и величиной бирюза - "осколок свода небесного", - мелкие изумруды и рубины. Тому года полтора, после настойчивой депеши, Борелиус в два месяца завершил парюр[4]: берилловые серьги и брошь. Он написал в Сибирь и узнал, что заказчик помер. Борелиус помнил, что у Алексея был брат Виктор. Узнал адрес, послал два письма, но не получил ответа. Наконец, недели три тому, пошел сам и узнал, что инженер уехал из Москвы в Мценск. На днях отправил заказное письмо на Мценск. И вот отыскиваемый сам явился - получить должное.
Виктор Алексеевич слушал сказку но это была не сказка, а непостижимо разыгранная жизнью правда. Таившееся за этим было еще разительней.
Недавно Борелиус жил неподалеку, в Мытном. В одну из редких его отлучек квартиру обокрали и унесли все ценнейшее, обшарили и взломали все - и не коснулись парюра. А он лежал на комоде, прикрытый лишь бумажкой. Чудо?..
- Можете думать как угодно. Перейдя сюда, п о к а я и тут оставил, как было там, где побывали воры. Вот комодик. Как и там, на нем икона святого. У ее края, как было там вот э т о
Он поманил гостя. На комодике, к стенке, стоял образ Николая-Угодника, а перед ним - т о.
- Воры были чем-то отвлечены. Не пришло в голову, что тут-то - ценнейшее. Оно было уже назначено. Потому и было охранено, Этот парюр - лучшее, что я создал. Кальвинисты не почитают изображений и не признают святых. Я был непризнающим. Образ принесла неизвестная, вправить стекляшки в венчик. Отказать я не мог и вправил. Прошло больше трех лет, она не пришла.
Он снял бумажку.
В свете оплывавшей свечи, на лоскуте розового плюша, играли блеском изумительной красоты бериллы-серьги. В лазури бирюзы, охваченной золотым овальцем, вкруг бриллианта-солитера, сиявшего в эксцентре, мерцали ало-зелено-синие искры звезд. Виктор Алексеевич смотрел на чудо оживших самоцветов, на темневший за ними Лик.
- Что же э т о?.. - спросил он смотревшего на него старца в монашеской скуфейке.
- Чудеснейшая из сказок моей жизни. Что проходит незамечаемое. О чем рассказали нам поэты и письмена. О чем свидетельствует нам жизнь - показал старик глазами на сверканье. - Жизнь - не одна суета Зарядья, где я прожил почти полвека. Каждый черпает из нее своею мерой. Черпните и вы - своей. Вы пришли, и я вручаю вам. За этим вы и пришли ко мне. Я исполнил, что назначено мне исполнить.
За работу он взял умеренно для своего искусства: на остаток дней, в тишине. "У Николы-на-Угреши?.."- вспомнилось Виктору Алексеевичу, но он не коснулся этого. Уложив сокровище в футляры розового плюша, завернув в ту самую папиросную бумажку, старец вручил и сказал, провожая до ступеньки:
- Желаю благостного.
Виктор Алексеевич вышел, потрясенный.
XLV IИСПЫТАНИЕ РАССУДКА
Долго бродил по уличкам Зарядья. Ощупывал боковой карман: з д е с ь. А эта церковь? Николы-Мокрого. А этот лабаз с рогожами? Московский лабаз. И улица эта - Мокринская. И набережная эта - Москворецкая. Все это - подлинное. А э т о?.. - нащупывал он карман
И услыхал благовест.
Взглянул на часы: без пяти шесть, ко всенощной. Снял фуражку, не думая, и, впервые - за сколько лет! - перекрестился на бирюзовое небо за рекой. Дошел до церкви. Спросил старушку, какой праздник. "Прохора-Никанора завтра". А церковь? "Николы-Угодника-батюшки".
- Но как же?.. т а м Николая-Угодника?!.. - показал он, откуда шел.
- Две церкви Угоднику у нас в Зарядье.
Он повернул налево и вышел к Москва-реке. Сел на лавочку у ворот, сообразиться.
Он чувствовал душевную неустойчивость, будто утратил сознание действительности, и ему надо было увериться, что здрав, что все странное, с ним случившееся сейчас, - случилось на самом деле. Он вынул футляры и осторожно открыл. А э т о?.. - спрашивал он глазами бериллы-грушки с вислыми капельками бриллиантов, овалик небесной синевы с мерцающими вокруг солитера звездами. Они отвечали своим сверканьем: "Мы вот". Но как?.. откуда? Он спрятал их, чтобы не путать мысли. Напряженьем воли он заставил себя объяснить себе, к а к все могло случиться И почувствовал, что разбитые мысли собираются в привычный для них порядок, легко принимаемый рассудком, и казавшееся непостижимым начинает отступать перед постигаемым
Старик Франц-Иоганн Борелиус?.. Есть, здесь, в Зарядье, - действительность. Алеша старше его, Виктора Алексеевича, на шесть лет был, знал знаменитого ювелира лучше его и не раз обращался к нему с заказами. Года тому четыре приезжал, действительно, из Сибири и показывал прекрасные самоцветы, "сырые" еще, какие скупал у старателей или находил сам в горах и речных долинах. Еще подарил ему перстень с изумрудом?.. "Вот он, этот перстень!.." - посмотрел на руку Виктор Алексеевич. Совершенно бесспорно. И так естественно, что дал заказ Борелиусу "для прекрасной женщины", отобрав лучшее. Значит, и это есть. "Прекрасные" у него менялись часто. Менялся с годами и ювелир, всегда требовательный к себе, по словам отца, - "высокой нравственности". И естественно, что ему претило творить чистейшее - из чистейшего, что было в его материальном мире - "одухотворенный кристалл, высшее в мире неорганическом!.." - помнилось сказанное старцем, - творить для мимолетной прелестницы, и он откладывал, не слыша вдохновенья. И вдруг принялся творить. Почему?.. Ну, почему это область психологическая ну, изменилось почему-то настроение, стало свободней, забылось, потускнело - для кого назначается!.. Неясность эта вполне объясняется определенными эмоциями-законами, такого сколько угодно в наблюдениях и матерьялах известных психологов. В это время Алеша покончил с собой. Есть.