Страница 53 из 61
В этот последний миг, когда гасло ее сознание, грозный удар, как громом, потряс весь дом. Даринька вскрикнула, вырвалась из его объятий и кинулась в темный коридор. Осталась в ее глазах качавшаяся в углу лампадка.
Она прибежала в "детскую" и защелкнулась на крючок. Стояла, в ужасе, оглушенная, не сознавая, что с ней случилось. Нажимала крючком на петлю, дрожала, ждала чего-то, самого страшного, и слышала, как звенит в ушах. Слышала-повторяла мысли: "Нет, никогда, нет, нет" - словно оборонялась от кого-то. И услыхала, что Вагаев зовет ее.
Он стоял в темном коридоре, не зная, куда идти. Она затаилась, в страхе, что он может найти ее. Слушала, как в ушах стучало: "Нет, никогда, нет, нет" "Дари, послушайте" - звал Вагаев. Она не узнала голоса. И, страшась, что найдет ее, отозвалась бессильно: "Ради Бога оставьте меня я не могу к вам выйти" Он ответил: "Успокойтесь, я ухожу - голос его срывался, - Дари, я люблю вас без вас я не буду жить верьте мне, Дари!.." Она едва выговорила с болью: "Верю, но не могу выйти простите меня" И она стиснула зубы, чтобы не закричать. Он сказал: "Простите меня завтра увидимся, да?.." Через силу, себя не помня, она прошептала "да". И услыхала, как уходили его шаги, позванивая тихо. Слушала напряженно, как звон затих и стукнула дверь парадного.
В "записке к ближним" Дарья Ивановна записала об этом мне:
"Услыша слух Твой, и убояхся, слава силе Твоей, Господи".
"Ум мутится, как вспомню, во что обратилась бы жизнь моя, если бы не Милосердие Господне. В порыве ослепления страстями, с в я т о е пролила я, безумная, и не вняла, что остережение мне дается. Но Милосердие Божие послало мне вразумление, как бы гром небесный. Все забыла тварь, по образу Твоему сотворенная. Забыла, что возглашается на день сей: Море виде и побеже, Иордан возвратися вспять. А я не убоялась. Но Господь пощадил меня и послал знамение, сон крестный. Не забуду до конца дней. Господь, Просвещение мое, и Спаситель мой, кого убоюся?"
Что же произошло, что называла Дарья Ивановна в р а з у м л е н и е м? Виктор Алексеевич рассказывал так об этом:
- Случилось - чудо. Маленькие глаза увидят в этом "случайность", "смешное" даже. В нашей жизни "случайность" эта явилась ч у д о м. Случайности получают иногда особую силу "знамений". Духовные глаза их видят и именуют "знамениями", вехами на путях земных. Даринька чутко видела. Случилось самое обиходное, простое, но как это обернулось! Карп возил снег. Кончил работу и затворил ворота. Знаете воротный запор вроде короткой балки, дубовый или сосновый. Ворота примыкали к дому. И вот поднял Карп тяжелый запор этот, чтобы вложить в скобы, взмахнул, не рассчитавши, может быть, от усталости, - и грохнул концом в тесовую обшивку дома. Дом старый, деревянный. Удар проломил обшивку и шевельнул сруб и шевельнул так, что грохнула штукатурка в зале, портрет моей матери упал на лампу на письменном столе, сотряслась икона и дрогнула лампадка на цепочках. Ее-то и увидела Даринька, ее только. Случайность, конечно - со стороны так скажут. Но сотни раз запирал Карп ворота, а этого нe случалось. А тут - случилось. Для Дариньки это было "вразумление". И, несомненно, как след всего - и этого потрясения - знамением явился виденный ею той же ночью поразительный "крестный сон".
XXIX КРЕСТНЫЙ СОН
Этот вечер крещенского сочельника остался в Дариньке на всю жизнь. Она признавалась, что в душе ее тогда все спуталось: и страх Божий, и "страшные кощунства". Душа ее как бы разрывалась, сделалась полем брани между Господним светом и злой тьмой.
Только ушел Вагаев, она потеряла силы и упала у дверей "детской". В сознании ее шла борьба: радость, что не оставлена, что послано вразумление, и скорбь, что ей не по силам искушение, что "отнято у нее последнее - радость Димы". Она смотрела к таившимся в темноте иконам и укоряла кощунственно: "Ну, за что за что?!" Думала о своем позоре, о сиротстве с начала дней, чувствовала "ужасную неправду" и, потеряв страх Божий, вопияла: "За что же такое издевательство?!"
В "записке к ближним" она покаянно записала:
"Я предалась греху, намечтала себе соблазнов, и эти соблазны вдруг разлетелись дымом. Я готова была бежать за искушением, все забыть, но вразумление меня остановило, и за это я дерзнула хулить святое. Забыла Распятого за нас, что и мы сораспятыми быть должны и радостию взывать со Псалмопевцем: Яко аз на раны готов. Про все забыла, но Бог не забыл меня: той же ночью послал мне знамение сна крестного".
Вернувшаяся из церкви Прасковеюшка перепугалась, увидев беспорядок в комнатах, упавшую штукатурку, разбитую посуду, брошенную на пол шубку. Из коридора слышался тихий плач, "будто вот по покойнику читают", и Прасковеюшка испугалась, уж не обидели ли Дариньку лихие люди. Она подошла к двери, откуда слышался скорбный плач, и стала окликать Дариньку. Даринька вышла к ней, "вся-то растерзанная, платьице все расстегнуто, от самого горлышка до пояса", и сказала не своим голосом, что оставили богоявленскую воду в буфете и она пролила ее. Увидела стронутую икону, упавшую штукатурку, - весь угол оголился, - разбитый портрет и лампу, сморщилась, как от боли, схватилась за голову и зашаталась. Прасковеюшка отвела Дариньку на диван и побежала за Карпом, сказать, что у них случилось.
Карп увидал и понял, что это его вина, и попросил прощения: запирал ворота и зацепил запором, дом-то старый, и стряслось. "Простите, Дарья Ивановна, моя вина напугал нас, расстроились". - "Так это ударил ты?!.." - изумленно спросила Даринька. Карп отвечал, смущенный: "И сам не знаю, тыщи раз запирал, а тут будто что под руку толкнуло, как на грех такого никогда не было" Слово Карпа - "будто что под руку толкнуло, такого никогда не было" - вошло в Даринькнно сердце.
Карп с Прасковеюшкой стали приводить комнаты в порядок. А Даринька пошла в спальню, зажгла огонь, увидела "весь маскарад" - и стала кидать все в шкаф, "всю эту непристойность". И когда кидала "ампир" и туфельки - "будто от сердца отрывала". Упала перед Казанской, призывала бессильно: "Ма-туш-ка!.." - и не получила облегчения. Забыв, что надо зажечь лампадку, пошла в залу, поглядела на белые цветы, хотела выбросить на мороз - и пожалела: невинные, милые цветы. Постояла над ними, с болью, чувствуя прелый запах увядших ландышей, прижала сердце - и увидала, что платье на ней расстегнуто, все открыто, даже корсетик видно, - как же могло случиться? Всегда она сердилась на упрямые пуговки-кораллы, когда спешила, надо было повертывать на петли, а пуговки становились поперек. Вспомнила, как Вагаев разглядывал на ней пуговки, а она отстраняла его пальцы вспомнила ласкающие руки, гаснувшее сознание и тот громовой удар, оберегший ее от нового позора. Увидела забытый золотой портсигар Вагаева, оторванную пуговку-кораллик, упала у дивана на колени и замерла. Вскочила, чего-то испугавшись, накинула шубку и, не накрывшись, выбежала в метель, крича: "Господи, прости меня, окаянную, безумную!" Слышала Прасковеюшка и побежала к Карпу: "Скорей, за барыней простоволосая побежала, сапожков даже не надела!" Карп вышел за ворота - не было никого, метель.
Он побежал направо: приметно было ему, что все эти дни Дарья Ивановна к бульвару убегала. Постоял на углу, послушал - нет никого, метель. Вернулся, и они с Прасковеюшкой долго сидели на кухне, жалели Дариньку и мерекали, что же им теперь делать. И решили, что надо дожидаться, - всякое приходило в голову.
- Меня интересовал Карп, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я его знал за правдолюбца: есть такие в народе нашем, "хранители добрых нравов". Мне приходило в голову, не нарочно ли он ударил, чтобы "остеречь" вы понимаете Много спустя, когда жизнь наша изменилась - и Карпа тоже, - я его спрашивал. Он почитал Дариньку, называл ее подвижницей и святой. Я спрашивал. И в голову ему не приходило. Он видел, что Даринька "мятется", и за нее боялся И сам очень поразился, говорил: "Будто что толкнуло под руку". И как он радовался, что "сподобился помешать соблазну". Этот разговор с Карпом был уже много после, когда я и з м е н и л с я.
Даринька побежала не "к богатому офицеру", как думал Карп, а в церковь. Всенощная отошла давно, но церковь была еще открыта, богаделки прибирались после службы, и пономарь разливал святую воду. Даринька остановилась в полумраке, но богаделки ее признали и спросили, не забыла ли чего во храме. Она сказала растерянно, что воду
богоявленскую забыла, "всю пролила". Богаделки качали головами: "Да как же это вы так да как нехорошо-то да Господь милостив". Аханья богаделок Дариньку не расстроили, не удивили: она знала, что у нее "все хорошо". Акинфыч вон разливает в сосудики, и вам нальет сосудика-то не захватили? "Нет, забыла" - сказала Даринька и увидела, что богаделки как-то странно ее оглядывают. Спохватилась, что пришла ненакрытой в церковь, посмотрела с мольбой на богаделок и бессильно заплакала. Богаделки стали сокрушаться, не горе лн у нее какое, а водичку Господь простит. Она прошептала через слезы, что хочет помолиться. "Помолитесь, помолитесь - участливо повторяли богаделки, - Акинфыч погодит запирать". Свечи? Ящик староста-то замкнул, ушел.