Страница 52 из 61
Когда бывало тихо, в часы вечерние, летние Когда в комнатах солнце, совсем косое, с червонной этой пурпурностью, похожей на отсвет печного жара, - бывало, вздрогнешь, когда рождается из тишины нежный, хрустальный вздох: "Из глубины воззвах к Тебе, Го-споди!" - или, любимое ее: "Изведи из темницы душу мою!" Глубинный возглас, из недр души. И такое томяще-грустное в нем, будто она воистину узница в темнице, во свете сем. И я чувствовал оторопь. Полный тогда невер, я ощущал всю зыбкость, непрочность жизни. Не тесную для души темницу, не предчувствование "миров иных", ведомое святым или величайшим поэтам, тоскующим "в забавах мира", кого тревожит "жизни мышья беготня" а именно, - н е п р о ч н о с т ь з е м н о г о, з д е ш н е г о, при всей для меня незыблемости "земных законов".
Они поехали в Зоологический сад. Метель крутила пуще вчерашнего, все перепутала, - дня не видно. В Зоологическом не было ни души, все завалило снегом. Они шли по излучинам, в сугробах, из которых торчали занесенные наглухо беседки, клетки. Все вымерло, схоронилось, затаилось, - радовалась одна сорока. Даринька остановилась у сороки, обласкала ее бауточкой: "Сорока-белобока, до-лгой носок, зеле-ный хвосток!" И Вагаев поцеловал ее. Она только сказала: "Сорока смотрит". Совсем было трудно пробираться. Куда, зачем - об этом они не думали. Так, хотелось. Все застилало мутью, и в этой снующей мути - казалось Дариньке - кто-то выл. Проступили из мути доски, и они признали обшивку гор. Мужики разгребали, отвозили в корзинах снег. "Какое теперь катанье все горы завалило, не отгребешься, - сказали им мужики, - на каток ступайте, там, может, и поразмели маленько". Было как в зимнем поле. Они прошли на каток, к теплушке. В теплушке сидел на метлах сторож. Сказал: "Какое катание нонче, робята ушли обедать, воротятся - прочистим для вас маленько". Совсем пустынное житие. Дариньке не хотелось уезжать: "Еще немножко, останемся!"
Не зная, куда пойти, они заглянули в ресторанчик. Унылый лакей сказал, что есть рябчики, есть и шампанское. Они заказали рябчики, шампанское и чаю и просидели до сумерек, не смущаемые никем. Время пропало за метелью. О чем говорили - не помнилось. Были где-то, где не было никого и н и ч е г о, - они да вьюга. И в этой вьюге тоненько кто-то выл. Все изменилось в этом, и "как будто решили ехать, вместе" - помнилось Дариньке неясно. Ходили у сугробов, рука в руку.
Зашли в теплушку на каток. Мужики расчистили им немного, поразмели, Вагаев покатал Дариньку на креслах. Посидели в теплушке с мужиками. Жарко горела печка. "Что это воет так?" - спросила Даринька. "Волки", барышня - сказал мужик, куривший на куче метел. - "Святки, самое им время бегаться, а они вон в плену сидят". Даринька удивилась: волки! "У каждого свое занятие" - продолжал мужик, а другие чего-то засмеялись. "А чего смеяться, - сказал мужик, - каждое дыхание скучает. Я вот по водочке скучаю, ваше благородие а барышня, чай, конфетов хочет у каждого своя скука". Вагаеву мужик понравился, и он дал мужикам на водку. Мужики оживились и предлагали весь им каток расчистить, даже шары зажечь, но было уже время ехать. Давно стемнело, когда, путаясь в снеговых прогревах, выбрались они к выходу.
Лихач почему-то не дождался. Нашли сироту-извозчика, и он потащил их в гору. В Кудрине пересели на лихача, вдребезги пьяного, который мотал их долго и привез к Сухаревой Башне. Да зачем же к Сухаревой? "А то куда же? Эн вам куда, к Штрашно-му а по мне хошь в Питер!.." - "Слышали?.. - сказал Дариньке Вагаев. - Почему вы такая не озябли?" Дариньке было грустно, что кончился этот чудесный день.
Лихач довез, наконец, до переулка, но в переулок пролезть не мог. "Можно к вам выкурю только папиросу?" - сказал Вагаев. Даринька вспомнила про шарфик. "Ах, забыла отдать вам шарфик"
Стежку совсем засыпало. Вагаев быстро сказал: "Позволите?.." - подхватил на руки и понес. "Что вы зачем!.." - шептала в испуге Даринька, но он не слушал. "Вы устали вчера позволили" Он донес ее до крыльца, бережно опустил, и они увидели Карпа.
Карп нагребал снег в ящик и отвозил в ворота на салазках, - работал не видя их. Даринька тихо позвонилась. Никто не шел. Карп вернулся, опять наваливал. Даринька позвонила громче. Карп, наконец, заметил. "Придется, Дарья Ивановна, уж двором - сказал он, будто давно их видел, - никого дома нет. Девчонку давеча тетка забрала, завтра престол у них в Дорогомилове, Богоявление а старуха ко всенощной пошла, скоро должна вернуться". Дарннька вспомнила - испугалась: "Го-споди! да ведь сочельник нынче завтра Богоявление Господне, Животворящий Крест погружали водосвятие сегодня было!.." Вагаев спрашивал Карпа: "Так это ты Карп, братец?"-"Так точно, ваше благородие, Карп а что-с?" - "Солдат!" - "Был и в солдатах" - "Гвардеец?" Карп был высокий, складный. "Никак нет, ваше благородие первой роты 3-го гренадерского Перновского, короля Фридриха-Вильгельма IV-гo полку!" - четко ответил Карп. Вагаев достал бумажник. "Держи ты молодчина, Карп!" Карп пошевеливал лопаткой. "Тебе говорят, держи!" - настойчиво повторил Вагаев. "Да за что же мне-то, ваше благородие?" - "А за службу!" - "Да мы с вами и не одного полку будто и не за что" - отвечал Карп, разминая лопатой снег. "Разговаривай еще по душам дают". В тоне Вагаева Дарииька услыхала раздражение и как будто смущение. Карп взял бумажку, сказал раздумчиво: "Ну, благодарим покорно, ваше благородие", - и тронул шапку.
"Так что двором, Дарья Ивановна, придется" - сказал он так же раздумчиво н опять принялся за снег.
Случилось как-то само собой. Даринька не звала, и Вагаев не просил позволения зайти, но они вместе пошли двором, и Даринька в темноте остерегала: "Порожек тут". В темных сенях нашарила скобу и сказала невидному Вагаеву: "Сейчас засвечу огонь".
Себя не слыша, "словно меня пришибло", Даринька пробежала в комнаты, думая об одном - о свете. Искала спички, - забыла, куда их клали. Вспомнила, что в буфете за правой створкой, где выдвижная доска, на которой оправляла она лампадки. Она нащупала, быстро открыла дверцу - и грохнулось что-то дребезгом и плеском. Не соображая от испуга, схватила она спички и, хрупая по стеклам, нашарила на стенке расхожую лампочку-коптилку. Увидела при свете, что разбился стеклянный кувшин с водой, оказавшийся почему-то на буфете: по всему полу текли потеки. Увидела среди осколков восковую свечу с голубым бантиком и с ужасом постигла, что святая это вода, богоявленская, кем-то принесенная из церкви, - и она разлила ее! Схватилась за голову в смятенье и увидела Вагаева: он стоял у дверей из коридора и смотрел на нее с испугом. Она показала ему на стекла и потеки и сказала не своим голосом: "Я пролила святое богоявленскую воду разлила" Он подошел к ней, не понимая, что она так расстроилась, и восторженно повторяя: "Глаза какие у вас глаза глаза какие!.." Снял с нее шубку и сапожки. Она давалась ему послушно.
Они перешли в залу. Сидели на "пламенном" диване, в слабом свете от лампочки, светившей с притолоки в столовой. Даринька, как была в сереньком платье, чистом, которое она надевала в церковь и которое делало ее совсем юной и тоненькой, сидела подавленная и слабая. "Почему вы такая, Дари что с вами?" - сказал Вагаев, целуя руки. Руки были холодные, немые. Она увидела его глаза, схватила его руку и затряслась в рыданиях. Он ее успокаивал, что это такие пустяки, воду можно достать, он сейчас же пойдет и принесет, лишь бы она была спокойна, гладил ее кудряшки, прижимал голову к себе. Она продолжала плакать, навзрыдно, вздохами, и в этих вздохах вышептывались слова, толчками. "Ну, не надо нежная моя, светлая Дари девочка моя святая" Она выплакивалась, надрывно, что все забыла Господа забыла такой день и она забыла Он утешал ее, повторял самые те слова, какие говорил Виктор Алексеевич, когда прибежала она памятным майским утром, - страстно ласкал ее, целовал мокрые глаза, кудряшки, щеки, детски сомлевший рот, путавшиеся локоны у щек шептал горячо, невнятно, и сильней прижимал к груди. Себя не помня, отдаваясь влекущей ласке, может быть с кем-то путая, она прильнула к нему, ища защиты