Страница 35 из 121
Я не возражал, но у меня было предчувствие, что его план даст осечку.
Самолет прилетел в Сан–Хуан в половине десятого вечера. До вылета в Нью–Йорк оставалось два часа. Крупный, краснощекий мужчина с хмурым лицом в форме цвета хаки мельком взглянул на мой паспорт с таинственными цифрами.
— Вы состояли когда‑нибудь в коммунистической партии?
— Да. Четыре недели в возрасте девятнадцати лет. — Это была моя «формула простака».
Он велел мне выйти из очереди и подождать, пока у него будет время вновь мной заняться. Тон у него был грозный. Теперь я уже не сомневался, что путешествие не обойдется без приключений, и в приподнятом настроении уселся читать о похождениях Дживса и Берти Вустера. Какая скука, если задержка рейса происходит «по техническим причинам» или «ввиду позднего прибытия самолета»! Наконец‑то на мою долю выпало что‑то новое.
Прошел без малого час, прежде чем чиновник из паспортного контроля отрывисто приказал мне следовать за ним в маленький кабинет. Закрыв за нами дверь, он грузно привалился к ней, давая понять, что путь к свободе отрезан. За столом сидел офицер, его начальник, обаятельный интеллигент лет сорока с небольшим, который предложил мне присесть. «Боюсь, мы не можем позволить вам следовать дальше», — сказал он.
Я стал ссылаться на американского посла, но оказалось, что посол для паспортного контроля — не авторитет.
— Утром мы посадим вас в самолет, который летит на Гаити.
— Если вы запрете меня в баре, я смог бы выпить. Мне очень хочется пить, — сказал я.
Грубый подчиненный, явно осуждавший своего вежливого начальника, решил поставить меня на место.
— Перебьешься, — сказал он, — выпьешь где‑нибудь еще.
И он как в воду глядел. Я выпил в городе. Начальник был сговорчивее.
— Если вы дадите честное слово, что не убежите, мы разрешим вам переночевать в гостинице в Сан–Хуане.
— У меня нет долларов, — сказал я, несколько покривив душой.
— Дядя Сэм заплатит, — сказал он.
Он вызвал двух детективов в штатском, и они повезли меня в гостиницу. Дорогой мои попутчики сообщили мне, что будут ночевать в соседнем номере, разбудят меня в половине седьмого и отвезут в аэропорт. Я втайне усмехнулся, поскольку, в отличие от них, знал, что у меня нет визы на въезд на Гаити. Американцам она была не нужна, поэтому о ней никто не подумал, а я не собирался открывать карты раньше времени.
Сидя в машине, мы подружились, и я пригласил детективов выпить со мной в гостиничном баре. Мы выпили по одной, потом по другой — я мог позволить себе быть щедрым за счет дяди Сэма. Через некоторое время один из них сказал:
— Жаль, что он не увидит Сан–Хуана.
— Давай покатаем его немного, — предложил второй.
Города я толком не помню (на улицах было темно и безлюдно, какой‑то человек в окровавленной повязке едва не угодил нам под колеса — его ослепил свет фар), зато помню много баров. В половине второго у одного из моих друзей подкосились ноги, и я сказал, что, пожалуй, нам пора спать, если вставать действительно нужно в полседьмого.
Утром по дороге в аэропорт мы почти не разговаривали — один из детективов страдал от жесточайшего похмелья. Сосредоточенные и официальные, мы проследовали к стойке «Дельты», и тот из двух, кто был потрезвее, показал свой значок.
— Этот человек должен первым же рейсом улететь на Гаити, — сказал он.
Вот тут я и выложил свой джокер.
— У меня нет гаитянской визы, — сказал я. Момент был как нельзя более подходящий.
— Мы не можем взять его без визы, — сказал представитель «Дельты».
— Когда открывается гаитянское посольство?
— В половине одиннадцатого.
— Мы съездим туда за визой, и вы отправите его следующим рейсом.
— Я лечу в Англию, — сказал я. — Я не хочу возвращаться на Гаити и не поеду ни за какой визой.
Неразбериха была полной, и, предоставив распутывать ее другим, я направился к телеграфному окошечку и дал телеграмму агентству Рейтер: «Американские власти депортируют меня из Пуэрто–Рико на Гаити. Подробности у моего секретаря по такому‑то номеру телефона». Это был редкий случай, когда я был бы рад небольшой шумихе вокруг своего имени. Когда я вернулся к стойке «Дельты», все было улажено — по крайней мерс так полагали мои провожатые. Представитель «Дельты» обещал позвонить своему управляющему в Порт–о-Пренсе и попросить, чтобы мне разрешили приземлиться на Гаити. Я подумал, что до поры лучше вести себя тихо и, подобно важному чину, поднялся в сопровождении двух детективов в самолет. Мы взлетели с небольшим опозданием.
Не успел я отстегнуть ремень, как ко мне подсел капитан.
— Попали в переделку? — сочувственно спросил он.
Я рассказал ему, что произошло.
— Понятно, — сказал он, — я сам когда‑то был коммунистом.
И он рассказал мне свою историю. Голливудский актер. Попал в черный список. Стал летчиком. Я представил, что было бы с голубоволосыми старушками, сидевшими в самолете, если бы они узнали, что их пилот был когда‑то коммунистом.
— Летите в Гавану? — спросил я.
— Да, а оттуда в Майами, — ответил он.
— Вы не возражаете, если я тоже полечу в Гавану?
— Буду рад.
Когда мы приземлились в Порт–о-Пренсе, я увидел управляющего «Дельты», нервно меряющего шагами поле. Я несколько раз встречался с ним за те две недели, что провел на Гаити, и он мне почему‑то сильно не нравился. Когда я спустился по трапу самолета, он налетел на меня, словно вихрь.
— Что это вы устроили? — закричал он. — Мне пришлось ехать в министерство иностранных дел! Они еле разрешили вам переночевать здесь! Потом мы отправим вас на Ямайку.
Тут я впервые разозлился, и немудрено — я почти не спал предыдущую ночь.
— Я вам не посылка, и никуда вы меня не отправите, — заявил я.
— Что?
— Я лечу на этом самолете в Гавану.
— На моем самолете вы никуда не полетите.
И тогда вмешался капитан.
— Он полетит в Гавану на моем самолете.
Это была настоящая сцена из социалистической пьесы: хороший коммунист спорил с плохим капиталистом, и конец у такой пьесы мог быть только один. Управляющий «Дельты» в ярости удалился.
Когда мы взяли курс на Гавану, стюардесса начала раздавать цветные карточки.
— Что это? — спросил я.
— Транзитные карточки для пассажиров на Майами.
— Можно мне тоже?
Она дала мне карточку. Я подумал, что она пригодится, хотя, как британский подданный, мог в те дни лететь в Гавану без визы.
Когда самолет приземлился в Гаване, голубоволосые старушки, следующие в Майами, устремились к паспортному контролю, держа в руках транзитные карточки. Поскольку таким образом паспортный контроль можно было явно миновать быстрее, я тоже показал транзитную карточку. Потом я сел в такси и отправился в Старый город, в гостиницу, где когда‑то уже останавливался. Приняв горячую ванну, я улегся в постель. Путешествие было тяжелым, и я скоро уснул.
Разбудил меня телефонный звонок.
— Слушаю.
— Мистер Грин?
— Да.
— Говорят из «Нью–Йорк таймс». Мы получили сообщение агентства Рейтер о том, что вас депортировали из Пуэрто–Рико.
Это правда.
— В сообщении говорится, что вы на Гаити, но мы выяснили, что вы в Гаване.
— Да, мне здесь больше нравится.
— Мы звонили во все большие гостиницы, об этой я и не подумал.
— Мне эта нравится больше всех.
Потом я вновь попытался заснуть, но телефон вновь зазвонил, и мне пришлось повторить то же самое. На сей раз это был местный корреспондент «Дейли телеграф». Получив подтверждение тому, о чем он узнал из сообщения Рейтер, он сказал:
— Наверное, мне лучше вас предупредить.
— О чем?
— Я звонил в аэропорт, когда разыскивал вас. Там о вас ничего не знают. Говорят, что паспортный контроль вы не проходили. Вас везде ищут.
Но меня не нашли. Во времена Батисты полиция действовала нерасторопно. […]
Глава 8
1
Пьесы, которые были поставлены, я начал писать в пятидесятые годы. Подобно восстанию мау–мау и войнам в Малайе и Вьетнаме, театр дал мне ощущение новизны и спас от обыденности.
О прозаике, чью пьесу впервые ставят, когда он достиг солидного возраста, можно смело сказать, что в театре он дебютировал с опозданием. Я уверен, что, если бы Теренс Раттиган написал вдруг роман, мне бы это показалось подозрительным. Для того чтобы мириться с трудностями и разочарованиями, лжезавязками и лжеразвязками, с неудобоваримостью жанра, в котором общение идет только через диалог, новичок должен быть одержим своей работой, а кто поверит в одержимость, прорезавшуюся так поздно?