Страница 35 из 36
Новорожденный младенец принадлежит семье. У него нет какого-либо автономного существования; его жизнь полностью определяется и формируется - как в настоящем, так и в ближайшем будущем - этой принадлежностью. А семья - если это христианская семья - принадлежит Церкви, находит в Церкви источник, содержание и трансцендентную цель своего существования в качестве семьи.
Поэтому ребенок, который принадлежит семье и в более конкретном, биологическом смысле - матери, тем самым принадлежит Церкви, есть поистине ее ребенок, уже принесенный, препорученный Богу. Получая свою жизнь от матери, составляя с нею одно целое, ребенок получает жизнь, уже освященную благодатью и открытую ее действию, так же, как оглашенного готовят к крещению тем, что "принимают в Церковь" (см. Литургию оглашенных)
, и еще до крещения он считает Церковь матерью и жизнью. Все это выражено в молитве, читаемой священником, когда он "преклоняет главу" матери и благословляет младенца, которого она держит на руках: Господи Боже Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, все естество словесное же и безсловесное словом Твоим создавый, вся от несущих во еже быти приведый, Тебе молимся, и Тебе просим, Твоею волею спасл еси рабу Твою (имярек)
, очисти от всякаго греха и от всякия скверны, приходящую ко Святей Твоей Церкви, да неосужденно сподобится причаститися Святых Твоих Тайн. И от нея рожденное отроча благослови, возрасти, освяти, вразуми, уцеломудри, удобромудрствуй, яко Ты привел еси е и показал еси ему свет чувственный, да и умного сподобится света, во время еже определил еси: и сопричтется Святому Твоему стаду...
Для женщины Воцерковление есть возвращение в Храм Божьей славы, от которого она была отделена на сорок дней из-за своего "недуга и слабости", возвращение в Церковь как приобщение Телу и Крови Христовым. "Мир всем", - говорит священник, и это означает, что воцерковление происходит во время собрания верующих и есть возвращение женщины к зримому единству христианской общины.
И затем он читает молитву, в которой просит Бога: "...омый ея скверну телесную и скверну душевную... творяй ю достойну и причащения Честнаго Тела и Крове Твоея..." Что касается младенца, то его воцерковление состоит в том, что его приносят в Церковь, т. е. предлагают Богу так же, как Сам Христос был "...в четыредесятый день Младенец законному храму принесенный от Марии...
и на объятиях праведнаго Симеона носимый..." Это начало шествия ребенка к крещению, как ясно говорится в третьей молитве: ...Сам и ныне, сохраняяй младенцы, Господи, благослови отроча сие, вкупе с родители и восприемники его, и сподоби е во время благопотребное, и водою и Духом отрождения: сопричти е святому Твоему стаду словесных овец, нарицающихся именем Христа Твоего...
Но высший смысл и радость этого обряда могут быть найдены - как это понимает и испытывает Церковь - в свете и радости тайны Марии, Матери Христа. Когда мать стоит у входа в церковь, держа на руках своего младенца, готовая принести его и самое свое материнство Богу, она встречает другую Мать с другим Младенцем на руках: икону Богородицы, икону Воплощения и его приятия творением.
В своих молитвах Церковь объединяет эти два материнства, наполняет человеческое материнство неповторимой радостью и полнотой божественного Материнства Марии. Младенец, Которого Она носила, и с Которым как Мать была полностью соединена, Который был всей ее жизнью, соделал ее благодатной. И теперь эта благодать наполняет Церковь. И именно эту благодать, благодать Марии, благодать Церкви - получает и излучает каждая мать, приносящая свое дитя Богу.
Воцерковление заканчивается после четвертой молитвы обычным отпустом. И в свете вышесказанного мы теперь можем понять смысл послекрещального обряда, который в настоящее время даже в богослужебных указаниях называется воцерковлением, но который фактически является заключительной частью крещения младенца, в отличие от крещального чинопоследования для взрослых.
Последнее, как мы знаем, реализуется в шествии новокрещенных из крестильни в церковь и в их участии в Евхаристии. Однако ребенок не может "шествовать", а должен быть взят и принесен в церковь. Таким образом, в действительности это то же самое шествие, но приспособленное к обстоятельствам крещения младенца: Таже прием священник отроча, начертавает крест им пред враты храма, глаголя: Воцерковляется раб Божий (имярек)
, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Во-первых: "врата". Крещение как вступление в Церковь и в ней - в новую жизнь Царства Божия. Таже вводит е во храм, глаголя: Внидет в дом Твой, поклонится ко храму Святому Твоему. После входа: сама жизнь Церкви предстает как восхваление и поклонение, как "радость, мир и праведность" Царства.
И входит посреде храма, глаголя: Посреде Церкве воспоет Тя. И, наконец: Церковь сама как шествие и восхождение к небесному Царству, конечному исполнению всей жизни в Боге. Таже вводит пред дверьми жертвенника... И обряд завершается эсхатологической песнью св. Симеона Богоприимца: "Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром: яко видеста очи мои спасение Твое...
" Крещение приводит нас в Церковь; а Церковь, приводя нас ко Христовой трапезе, делает нас - сейчас, в этом мире, в этой жизни - участниками и свидетелями Спасения, уготованного Богом и исполненного во Христе. Заключение В заключение нашей работы естественно спросить: что же все это значит? Как это все может быть использовано и применено в сегодняшней практике, в мире, кажущемся столь радикально отличным от того, в котором возникли, развились и были так органичны описанные выше обряды?
Этот вопрос необходим, потому что с религиозной точки зрения ничего нет вреднее, чем жить иллюзиями в искусственно созданном прошлом и искать в "освященных древностью" красивых обрядах убежища от прозаического и тягостного настоящего. Такая религиозная установка, столь присущая нашему времени, явно противоречит христианской вере, целью которой является преобразование жизни, а не религиозные суррогаты.
Если настоящая работа будет понята как призыв к буквальному восстановлению прошлого, то это неправильно, ибо буквального восстановления не бывает. Не менее вредно, однако, отвергать прошлое на том только основании, что оно - прошлое, т. е. принимать за чистую монету нынешние рассуждения о радикальной революции сознания и о невозможности для современного человека принять идеи прошлого.
Если мы не веруем, что Святой Дух водительствует Церковью сегодня, как Он водительствовал ею вчера и будет водительствовать до скончания мира, что Христос "вчера и сегодня и во веки Тот же" (Евр. 13:8), то мы, очевидно, не веруем в Церковь и она представляет собой для нас либо ценное "культурное наследие", подлежащее сохранению, либо архаическое прошлое, от которого следует отказаться.
Если же мы все-таки веруем в Церковь, то изучение ее прошлого должно иметь лишь одну цель: снова и снова искать и осваивать то, что в ее учении и жизни является поистине вечным, т. е. то, что выходит за пределы категорий прошлого, настоящего и будущего и способно преобразовать нашу жизнь во все времена и при всех обстоятельствах. И если наша работа о крещении показывает расхождения между прошлым и настоящим, то мы надеемся, что из нее видно также, что эти расхождения вызваны не каким-либо радикальным изменением человека, не несоответствием будто бы устаревших идей современному человеку, как многие думают сегодня, но коренится в прогрессирующем отходе самих христиан от их собственной традиции, от того отношения к миру, которое вытекает из их веры и выражается в их богослужении.
Действительно, разве не очевидно, что, несмотря на все разговоры о радикальных переменах в человеческих понятиях и мировоззрении, человек остается по существу тем же, чем был прежде? Он сталкивается с теми же проблемами, его волнуют все те же вечные тайны: рождения и смерти, страдания, радости, любви, одиночества и, прежде всего, смысла человеческой жизни.
Пусть философы изменили терминологию, но обсуждают они все те же вопросы. Пусть наука радикально изменила внешние условия жизни, но она остается беспомощной - и в наше время более, чем когда-либо - в решении основных вопросов человеческого бытия. И эта существенная неизменность человека ни в чем не проявляется с такой ясностью, как в постоянных возвратах к религии и вере, что в наши дни нередко принимает форму колдовства, магии, увлечения всякого рода восточными учениями, мистическими сектами и верованиями первобытных народов.