Страница 47 из 53
В какой-то мере ощущавшие утопический характер идеологической химеры идеократического государства евразийцы стремились обосновать ее жизнеспособность и перспективность новизной, по большей части кажущейся, и успехами, по большей части мнимыми, большевистской диктатуры в России. Тем более, что эмоционально-стихийный элемент, доминировавший в евразийстве, весьма способствовал его мировоззренческому конформизму, а натуралистический монизм, заставлявший благоговеть перед каждым наличным фактом истории, обнаруживал в победе большевиков результат естественного, а значит перед лицом вечности оправданного хода евразийской истории. {267}
"В каком-то смысле евразийцев зачаровали "новые русские люди", ражие, мускулистые молодцы в кожаных куртках, с душой авантюристов, с той бесшабашной удалью и вольностью, которые вызревали в оргии войны, мятежа и расправы, - отмечал прот. Георгий Флоровский. - ...Их загипнотизировал большевицкий пафос "народоводительства", волевой пафос коммунистической партии, пусть скудной и ложной в своей идеологии, но "властной до тираничности"... И потому евразийцы сознательно и хотят быть "следственниками советской государственности", - в психологии и типе, в пафосе и внутреннем строе. Они хотят и призывают равняться по большевицкому примеру и типу, только переменив "конструктивный принцип" с безбожного на религиозный. Странным образом они не замечают и не понимают, насколько в формальном "типе" большевицкого максимализма отражается и выражается его безбожная бесчеловечная, бесовская сущность, - не чувствуют, что при "полярных" основаниях окажутся необходимыми инородные и инотипные "методы и силы" (14).
Размышляя о мировоззренческой небрежности и этической неразборчивости, которые подталкивали нередко интеллектуально одаренных и патриотически настроенных адептов евразийства к признанию коммунистического режима, прот. Георгий Флоровский обнаруживал первопричину этих особенностей евразийской идеологии в глубокой отчужденности от церковного мировоззрения основополагающих теоретических принципов евразийской идеологии. Именно эти теоретические принципы {268} неизбежно побуждали евразийцев рассматривать религиозную жизнь народов вне зависимости от ее вероучительного содержания в качестве лишь одной из особенностей "месторазвития" того или иного народа.
"Евразийцы чувствуют и определяют себя, как "осознателей русского культурного своеобразия", - писал прот. Георгий Флоровский. -...Своеобразие они открывают всюду, начиная от "месторазвития" и вплоть до религиозной области. С большим вниманием они изображают в подробностях "географические особенности России", подчеркивают своеобразие этнического состава, не забывая даже об особенности расового коэффициента гемагглютинации народов евразийского материка. Они заняты морфологией России-Евразии и на это уходит все их внимание. Географическое единство и своеобразие "евразийской" территории настолько поражает их, что в их представлениях подлинным субъектом исторического процесса и становления оказывается как бы территория, - даже не народы. Поэтому история русского народа и растворяется для них в истории Евразии как своеобразной среды и "месторазвития"... И подобно тому, как "общее начало жизни" осуществляется во множественности видов и "местных" типов. И только в них, так и "религиозные принципы" получают по "месторазвитиям" многообразное выражение и только в совокупности этих "местных" выражений могут осуществиться. "Религиозные начала" таким образом вводяться в состав культурно-типового своеобразия, в множественности "местных одежд", в каждом типе в своей" (15). {269}
При этом определяющую роль в формировании культурно-цивилизационных аспектов "месторазвития" Евразии, с точки зрения евразийцев, должны были сыграть именно азиатско-туранские, а отнюдь не европейско-эллинистические исторические компоненты. "Евразийцы предпочитают плотское наследие туранское духовному наследию эллинскому, они более гордятся своей связью с Чингисханом, чем своей связью с Платоном и греческими учителями Церкви, - подчеркивал Н.А. Бердяев -. Евразийская философия истории есть чистый натурализм. Национально-расовая и географическая историософия столь же материалистична, как и экономический материализм. Она отрицает, что философия истории есть философия духа, духовной жизни человечества" (16).
Многократно подчеркивавшиеся представителями русской религиозно-философской мысли языческая лжерелигиозная сущность коммунизма, очевидная культурно-историческая противопоставленность большевистского режима всему европейски имперскому периоду русской истории констатировались также и евразийцами, впрочем, пытавшимися доказать положительное значение этих важнейших для судьбы России особенностей коммунизма.
Однако именно в этом желании евразийства вменить коммунизму в заслугу его стремление повернуть вспять духовно-историческое развитие России и направить его сторону языческой Азии прот. Георгий Флоровский справедливо видел проявление не только {270} антиевропейско-христианского, но и антиправославно-русского характера как евразийской, так и коммунистической идеологий.
"О родстве с Азией, и кровном, и духовном, евразийцы говорят всегда с подъемом и даже упоением, и в этом подъеме тонут, и русские и православные черты, - подчеркивал прот. Георгий Флоровский. - В советской современности, из-под интернационалистической декорации, евразийцы впервые увидели "стихийное национальное своеобразие и неевропейское, полуазиатское лицо России-Евразии", увидели и "Россию подлинную, историческую, древнюю, не выдуманную "славянскую" или "варажско-славянскую", а настоящую русско-туранскую Россию-Евразию, преемницу великого наследия Чингисхана"... Правда евразийцы пытаются утвердить и некое религиозное единство Евразии, странным образом, без снятия границ в вере. Они не останавливаются на правиле веротерпимости. Они торопятся под него подвести не только религиозно-нравственное, но религиозно-мистическое основание. Так слагается соблазнительная и лживая теория "потенциального Православия". В евразийстве сложилась некая розовая сказка о язычестве, и в ней к тому же совершенно забыто коренное различие между "язычеством" дохристианским и "язычеством" послехристианским. Здесь ведь не одно хронологическое различие: в сохранении своего "языческого" облика после Христа исторические субъекты не только мистико-метафизически, но и эмпирически проявляют и упражняют бесспорное противление истине" (17). {271}
В констатации этого основополагающего, роднящего евразийство и коммунизм духовно-мировоззренческого порока с прот. Георгием Флоровским вновь оказывался солидарен столь во многом расходившийся с ним в других вопросах Н.А. Бердяев.
"Евразийцы как будто хотят вернуться к языческому партикуляризму, духовно преодоленному христианством, - писал он. - Если не существует человечества как духовного единства и реальности, то христианство невозможно и лишено всякого смысла боговоплощения и искупления. Отрицание реальности и единства человечества как иерархической ступени бытия есть в сущности отрицание догмата богочеловечества Христа. Крайние формы церковного национализма и партикуляризма есть языческая реакция внутри христианства, есть неспособность вместить истину в богочеловечестве Христа: Остается впечатление, что для евразийцев православие есть прежде всего этнографический факт, фольклор, центральный факт национальной культуры. Они берут православие извне, исторически, а не изнутри, не как факт духовной жизни, вселенский по своему значению. Поэтому они прежде всего дорожат бытовым православием, его статическими пластическими образами" (18).
Сравнимый во всей истории русской религиозно-философской мысли в своем вдохновенном признании духовно-исторического величия Византии лишь с К.Н. Леонтьевым, но в отличие от него фундаментально изучивший богатейшее богословское наследие византийских отцов Церкви {272} прот. Георгий Флоровский подчеркивал, что характерный для евразийства антизападнический, азиатско-натуралистический пафос противопоставил эту идеологию не только ориентированной на Европу русской культуре имперского периода, но и всей предшествовавшей русской православной культуре, выросшей на почве не монгольско-ордынского, а византийско-имперского наследия.