Страница 28 из 53
Однако подчеркнутое П.Б. Струве "опытное опровержение социализма", осуществившееся в России в результате победы коммунистической революции, обусловило не только разрушение, {155} бурно развивавшейся накануне революции экономики страны, но и глубокую примитивизацию и архаизацию всего уклада общественно-экономической жизни России на многие последующие десятилетия.
"Коммунистический переворот явился исходной точкой и условием экономической реакции совершенно определенного .характера, реакции натурально-хозяйственной, - писал П.Б. Струве. - Отмена частной собственности и свободы хозяйственной деятельности в городах, отмена, прошедшая разные стадии, но неизменно ведшая к одинаковым результатам, неуклонно подрывала производительные силы и разрушала производство. Начался процесс с деморализации труда: производители стали не работать при помощи капитала и капиталов, а проедать капиталы, и города из производственных центров превратились в скопления частных потребителей. Как таковые, города стали не нужны деревне, обозначился и с ужасающей быстротой прогрессировал разрыв нормальной экономической связи между городом и деревней. Последняя замыкалась в кругу своих собственных экономических процессов, другими словами, возвращалась к натуральному хозяйству: Население городов и, вообще, поселений городского типа разбегалось, оседало, по возможности, на землю, промышленность падала, пролетариат реально сокращался в численности... Производственный регресс не ограничился промышленностью - он захватил и сельское хозяйство.
В области сельского хозяйства разрушительно действовало не только уничтожение культурных {156} частновладельческих хозяйств:, не только не поддающееся учету стихийное крестьянское "поравнение", но и тот уже отмеченный выше разрыв нормальной экономической связи деревни с городом, который сплошь и рядом побуждал сельскохозяйственного производителя замкнуться в удовлетворении собственных потребностей и в силу этого и реально сокращать свое производство, и избегать вынесения его продуктов на рынок" (3).
Воспроизводя картину захлестнувшей Россию в первые годы коммунистической революции хозяйственной и общественно-бытовой варваризации, Г.П. Федотов отмечал: "Выкурив помещика, вооруженное винтовками и пулеметами, крестьянство одно время воображало, что оно с такой же легкостью может уничтожить и город, и государство. Прекратив уплату податей, уклоняясь от мобилизаций, он со злорадством смотрело на толпы нищих мешочников, которые высылал к нему голодающий город. На фоне грязных лохмотьев обносившейся городской культуры деревенская овчина оказалась боярским охабнем. Когда деньги превратились в бумажную труху, мужик стал есть мясо и вернулся к натуральному хозяйству, обеспечивающему его независимость от города. В городе разваливались каменные дома, деревня отстраивалась: помещичий лес и парк шел на белую избяную стройку. Это благополучие оказалось непрочным. Вооруженные отряды, отбиравшие "излишки", декреты, приводившие к сокращению посевной площади, голод и людоедство в Поволжье и в Крыму - все это слишком памятно" (4). {157}
Победа большевистской революции, столь очевидно обусловившей экономический регресс в хозяйственной жизни России, стала во многом возможной именно потому, что большевистские руководители апеллировали к наиболее архаичным, с трудом преодолевавшимся всем предшествовавшим экономическим развитием страны социально-психологическим стереотипам народных масс. Но именно в этих стереотипах, действительно не вмещавшихся в рамки складывавшегося в России накануне революции индустриального общества, революционная интеллигенция десятилетиями видела не рудименты уходящего в прошлое общинного сознания, а проблески обращенного в будущее стихийно социалистического мироощущения русского народа.
"Прежде всего бытовой основой большевизма, так ярко проявившейся в русской революции, - писал П.Б. Струве, - является комбинация двух могущественных массовых тенденций: 1) стремления каждого отдельного индивида из трудящихся масс работать возможно меньше и получать возможно больше и 2) стремления массовым коллективным действием, не останавливающимся ни перед какими средствами, осуществить этот результат и в то же время избавить индивида от пагубных последствий такого поведения. Именно комбинация этих двух тенденций есть явление современное, ибо стремление работать меньше и получать возможно больше существовало всегда, но всегда оно подавлялось непосредственным наступлением пагубных последствий для индивида от такого поведения. Эту комбинацию двух {158}тенденций можно назвать стихийным экономическим бытовым большевизмом... Большевизм есть комбинация массового стремления осуществить то, что один социалист, Лафарг, назвал "правом на лень", с диктатурой пролетариата. Эта комбинация именно и осуществилась в России, и в осуществлении ее состояло торжество большевизма, пережитое нами" (5).
При этом использованные большевистскими вождями наиболее архаичные и разрушительные инстинкты народных масс оставались практически не затронутыми марксистской идеологией, а еще продолжавшая претендовать на научную обоснованность своих выводов марксистская идеология уже в это время начала стремительно превращаться в парадигме большевизма из недоступной русскому народу экономической теории в мобилизующий его на разрушение собственной цивилизации политэкономический катехизис. "В нашей революции 1917 г. идеи играли роль случайных украшений, орнаментальных надстроек над разрушительными инстинктами и страстями, - подчеркивал П.Б. Струве. - Социалисты (коммунисты) желали воспользоваться этими инстинктами и страстями как рычагом осуществления своего идеала, а массы воспринимали идею социализма как санкцию своих стремлений, не желая вовсе ограничивать этих последних во имя идеала" (6).
Всегда подчеркивавшаяся П.Б. Струве мысль о реакционной экономической направленности большевистской революции в связи с пробуждением ею наиболее архаичных и примитивных {159} начал народной жизни в полной мере разделялась и Н.А. Бердяевым, нередко оппонировавшим П.Б. Струве, хотя и не столь часто обращавшимся в своем творчестве к экономической проблематике. "Ныне разлившийся и разбушевавшийся русский социализм не есть творчество новой жизни, - писал Н.А. Бердяев, - в нем чувствуется вековая неволя русского народа, русская безответственность, недостаточная раскрытость в России личного начала, личного творчества, исконная погруженность в первобытный коллективизм, коллективизм натурального состояния. В основе русского социализма лежит русское экстенсивное хозяйство и русский экстенсивный склад характера. Поэтому пафос русского социализма есть вечный пафос раздела и распределения, никогда не пафос творчества и созидания" (7).
Бессмысленно и кроваво проявившая себя уже в первые годы пребывания у власти большевистской партии политика "военного коммунизма" представляла собой беспрецедентную в истории человечества попытку реализовать на практике важнейшие постулаты коммунистического "Манифеста", которые предполагали возможность полного уничтожения таких основополагающих начал цивилизации как частная собственность, религия и семья. Используя при осуществлении этой попытки экономическую отсталость и политическую неразвитость значительной части русского народа, большевики не только ввергали страну в хозяйственное запустение и экономическую разруху, но и вызывали к жизни самые архаичные и примитивные стихии общественного {160} сознания, которые постепенно изживались на протяжении всего двухсотлетнего имперского периода истории России. При этом вдохновлявший большевиков "призрак коммунизма" так и не смог облечься в плоть русской исторической жизни, которая теплилась в стране только тогда, когда она предпринимала попытки вернуться к началам бытия, подавлявшимся коммунистическим экспериментом.
"Итак, где же коммунизм в России? Покажите его нам, его нет нигде! Да, нигде и вместе с тем везде, - подчеркивал Б.П. Вышеславцев в одной из статей в 1926 году вскоре после своей высылки из советской России. - Это таинственное свойство Томас Мор выразил словом "Утопия", т. е. то, что не существует нигде, что не годится никуда, пустое место, ничто. Пустоту нельзя осязать, она нереальна, но очень реально опустошение. И вот коммунизм, не находя себе нигде места и нигде не воплощаясь реально, метался по русской земле, опустошая леса и поля, села и города; и это опустошение вполне наглядно и для всех очевидно. Стремясь "войти в жизнь" коммунизм вытеснял жизнь и сеял смерть, ибо где есть коммунизм, там нет жизни, а где есть жизнь, там нет коммунизма. Россия умирала поскольку соблюдала коммунистические декреты, и жила поскольку их нарушала. Мы ели хлеб, ели соль, передвигались, занимали квартиры, продавали и покупали, дышали и жили в нарушение декретов коммунизма, а коммунизм, запрещая свободу торговли, свободу передвижения, свободу совести, свободу слова, свободу союзов, делал всякую жизнь подпольной и преступной {161} деятельностью: Кто однажды жил и дышал этой атмосферой (вернее, задыхался в ней) тот не забудет никогда и нигде особый запах этих ядовитых газов, этой страшной тлетворности, вызывающей духовную рвоту" (8).