Страница 73 из 76
Излюбленный художественный прием писателя - контрасты. Живописуя цветущую Галилею, северную часть Святой Земли, с ее садами и нивами, он умышленно противопоставляет ей суровый гористый юг. Иудею, пустынную и мрачную. В Галилее, как она видится ему, женщины и дети водили хороводы и пели песни, а в Иудее обитали угрюмые фанатики, черствые знатоки уставов.
В изображении Иисуса Назарянина Ренан вдохновлялся не столько Евангелием, сколько слащавыми полотнами его родственника Ари Шеффера. Его Иисус - это юноша, выросший в "упоительной" среде Севера. Он чист, наивен, полон нежности и снисходительности к людям. Он проповедует счастливое Царство добрых бедняков, безоблачную "религию сердца", веру в благого небесного Отца. По выражению писателя, это был "чистый культ, религия без священников и без обрядности, всецело основанная на влечении сердца, на подражании Богу"*. В течение года, пишет Ренан, "Бог поистине обитал на земле".
__________________________________________
* Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1907, с. 129.
Для подтверждения своей мысли он относит к раннему галилейскому периоду жизни Иисусовой все те изречения Евангелия, которые кажутся ему светлыми и радостными. В их числе и Нагорная проповедь. Писатель не хочет даже замечать тех суровых нот, которые ей присущи. Ведь именно в Нагорной проповеди сказано о гонимых за правду, о преследованиях и поношениях, о строгих этических требованиях, которые предъявляет Весть Христова людям. Сентиментальная окраска "галилейских речей" есть фикция. Это лишь часть сценария Ренана.
Но вот идиллия прервана. "Чарующий Учитель" столкнулся с грозным иудейским пустынником, Иоанном Крестителем. Он-то якобы и внес смущение в сердце Иисуса. После этой встречи Проповедник радости и любви задумал покорять мир более энергично. Он становится резким, нетерпимым, запальчивым, вступает в споры с учеными. Совершает мнимые чудеса (или позволяет толпе верить в них). Выдвигает странные притязания и, наконец, идет в Иудею, чтобы начать борьбу с темным царством фарисеев.
Это уже не тот "первый" нежный Иисус Галилеи, а "мрачный гигант", подавивший "второго". И виной всему Иоанн Креститель. Между тем евангелисты единодушно свидетельствуют, что встреча с Иоанном произошла прежде, чем Иисус начал проповедовать в Галилее. Но Ренана это мало беспокоит. Собственный сценарий дороже ему любого источника...
Итак, все кончается трагической развязкой. Сцену Голгофы Ренан заканчивает панегириком, который, если помнить о его взглядах, звучит вполне двусмысленно, даже иронично: "Покойся же отныне в славе своей, благородный Учитель; твой подвиг совершен: незыблема божественность твоя. Да не смущается дух твой; никакая роковая ошибка не разрушит вовек воздвигнутое тобою здание" - и так далее в таком же духе.
Иные простодушные читатели принимали подобные хвалы за чистую монету, не замечая, что все это пустая, лишенная смысла, риторика. Ибо чем было восхищаться? Кого изобразил французский беллетрист? Слабого, незадачливого человека, легко подверженного влияниям, ослепленного иллюзиями и наивными доктринами давно прошедших дней. Человека, готового на "невинные обманы", полного постоянных колебаний и внутренних противоречий. Суть его учения набор сентиментальных банальностей во вкусе парижских мещан. Сочные картины природы и эпохи не спасают положения. Рама великолепная, полотно интересное, но в центре его фигура, в сущности, жалкая...
Невозможно себе представить, чтобы герой этого романа положил начало великой мировой религии, изменившей ход истории.
А чего стоят суждения Ренана о таинственных пасхальных событиях! Оказывается, все дело в Марии Магдалине (о которой известно очень мало). "Страсть галлюцинирующей женщины дает миру воскресшего Бога!" - патетически восклицает Ренан.
Но разве мало было в прошлом и настоящем галлюцинирующих женщин? Разве не знал Ренан, что самое раннее свидетельство о Воскресении в 1-м послании к коринфянам говорит о Петре и Иакове, а о Магдалине вовсе не упоминает?
И, наконец, главное: разве мало было в Галилее молодых энтузиастов, которые имели нежную душу и детскую веру? Как же случилось, что именно в евангельских событиях берет свой исток вселенская река христианства?
Да, Ренан хотел создать не свод дотошных мудрствовании над текстами, а живой образ. И образ был создан, но вымышленный, и вымышленный неудачно, Повинно в этом не чутье историка и не талант писателя, а то смутное путаное мировоззрение, которое владело Ренаном.
В сравнении с этой коренной неудачей отступают на второй план всевозможные фантазии, наполняющие книгу: и о роковой роли Крестителя, и о перемене в настроении Христа, и о многом другом.
Еще в 1857 году Ренан писал, что историки должны подходить к жизни Христа с таким же благоговением, как старинные мастера к картинам на евангельский сюжет. Но на практике он превратил этот призыв в фарс. Это видно хотя бы из трактовки Ренаном Гефсиманской молитвы Спасителя в час Его смертельной скорби. Она истолкована в книге по меньшей мере тривиально, если не кощунственно. За каждым словом здесь сквозит одна-единственная мысль: "Он человек. Он просто человек. Он такой же человек, как мы, - не более". И этого было достаточно, чтобы опошлить, сделать элементарным и плоским трагическое и священное.
Ренан хотел объяснить происхождение христианства с чисто рациональной точки зрения, но ничего не объяснил. Ведь христианство родилось не из моральных сентенций. Таких сентенций мы можем в избытке найти у философа Сенеки, современника евангельских событий, и у других мудрецов древности. Неповторимым является само свидетельство Христа, которое Ренан пытается отрицать,
Наука не может ни опровергнуть, ни подтвердить этого самосвидетельства Иисусова. Здесь в свои права вступает вера. Но то, что любой историк находит в Евангелиях, противоречит концепции об Основателе христианства как религиозном моралисте.
Он говорит о Себе как о единственном Сыне небесного Отца. Уже в Нагорной проповеди Он властно изменяет и даже отменяет заповеди Закона, дарованного Богом. Он говорит не об отвлеченной Истине, которую постиг, а как Сама Истина. Христос не говорит подобно пророку, сознающему себя несовершенным и немощным проводником высшей Воли, а как воплощение этой Воли. В этом факте, основанном на древнейших документах, заключена самая суть веры Церкви во Христа как Богочеловека.
Его самосвидетельство, по словам русского историка и философа С. Трубецкого, - "не продукт, а начало христианства, и современная наука имеет в нем оплот, который никакая критика разрушить не может"*. Вычеркивая его из своей реконструкции, Ренан был обречен создать искаженную, исторически несостоятельную картину.
____________________________________
* Трубецкой С. Учение о Логосе в его истории. М., 1906, с. 379.
Но этого мало. Уникальность личности Христа была осознана учениками не только из Его слов и дел. Ее подтвердила тайна Воскресения. Именно с нее и начинается настоящая история христианства.
Предоставим скептикам объяснять эту тайну "обычными" земными причинами. Задумаемся лишь над тем, можно ли считать жизнь и личность Иисуса Назарянина "обычной". Почему верили, что не Моисей, не Будда, не Сократ восстали из мертвых, а Он один во всей истории человечества? Не пустой гроб и не фантазии возбужденных женщин тому причина. Будь это так, энтузиазм погас бы столь же быстро, как вспыхнул. Но явления Воскресшего мощным импульсом пробудили испуганных учеников, которые внезапно стали смелыми вестниками Евангелия, которому предстояло победить языческий мир. Апостол Павел не видел пустого гроба, не знал Марии Магдалины. Ему самому явился Распятый и Воскресший, когда он шел в Дамаск с намерением преследовать учеников Иисусовых...
Все это осталось за пределами понимания Ренана, который пытался втиснуть непостижимое Бытие в тесные рамки здравого смысла.
Давно известно, что отрицательный опыт тоже опыт, и немаловажный. "Жизнь Иисуса" - яркий тому пример.
Но в истории литературы значение книги Ренана имеет и положительный аспект.
Напомню: христианство всегда исповедовало, что человечность Иисусова была не призрачной, а вполне реальной, подлинной. Однако церковные писатели, которые брались за евангельскую тему, нередко как бы забывали об этом. В результате живое человеческое лицо Богочеловека растворялось в Его Божественности. Толковали Его слова как Слово Божие, но оставляли в стороне Его конкретную земную индивидуальность, вписанную в контекст земной истории.