Страница 3 из 6
Путь христианский - это путь покаянный, это изживание зла в себе самом и смиренное переживание скорбей, тягот и драматических поворотов жизни. Какие же теоретические и практические следствия вытекают из христианской (меонической) концепции природы зла?
Во-первых, в усложняющейся картине мира феномен зла обретает некую объемность, многомерность и многозначность. Для локализации конкретных проявлений зла, выработки соответствующей стратегии и тактики борьбы с ним требуется очень тонкая работа ума и чувств. В связи с этим возникает необходимость в отказе от установки на грубое, физическое уничтожение зла. С. Франк писал, что "все горе и зло, царящее на земле, все потоки пролитой крови и слез, все бедствия, унижения, страдания, по меньшей мере на 99% суть результат воли к осуществлению добра, фанатичной веры в какие-либо священные принципы, которые надлежит немедленно насадить на земле, и воли к беспощадному истреблению зла; тогда как едва ли и одна сотая доля зла и бедствий обусловлена действием откровенно злой, непосредственно преступной и своекорыстной воли" [17].
Во-вторых, моралистическое отрицание зла сменяется его философским осмыслением, постижением его смысла - как это ни парадоксально, некоторого его позитивного, благого содержания. У Н. Лосского читаем: "В системе мирового бытия, руководимой Провидением, даже зло используется так, что среди следствий его находятся какие-либо виды добра, так что зло никогда не бывает абсолютным. В обществе, где есть частная собственность, жажда наживы ведет к развитию промышленности и торговли; честолюбие и зависть, побуждающие ученого напрягать свой ум, чтобы найти слабые места в исследованиях других ученых, ведут к открытию новых истин и уточнению знания и т.п. Если подавить у человека любовь к собственности, не развив в нем более высоких мотивов к труду, если отнять у мыслителя честолюбие, не заменив его чистою любовью к истине, то в душе человека образуется пустота, леность и тупое безразличие; вместо восхождения вверх получится падение" [18].
В-третьих, раскрывается онтологическая основа зла. В этом утверждении также заключен великий парадокс зла. Зло не имеет субстанциональности, но оно онтологично: человек, в котором укоренено зло, имеет бытие, дарованное Богом, но оскверненное грехопадением. Ф.М. Достоевский, например, был решительным критиком мыслителей, редуцировавших источник зла к социальным условиям существования человека. "Ясно и понятно до очевидности, что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой и что, наконец, законы духа человеческого столь еще неизвестны, столь неведомы науке, столь неопределенны и столь таинственны, что нет и не может быть еще ни лекарей, ни даже судей окончательных, а есть Тот, Который говорит: "Мне отмщение и аз воздам" [19].
В-четвертых, обнаруживается таинственная диалектика добра и зла, незримо протекающая в духовных глубинах личности. "Дело в том, - отмечал С.
Ибо эта глубина - само существо человеческой личности - в последней своей основе есть то таинственное начало, которое Достоевский в одном из набросков к "Братьям Карамазовым" называет "чудом свободы". Это - та самая "глупая человеческая волюшка", о которой как о высшем абсолютном благе говорит "человек из подполья". Через это начало ведет единственный дуть человека к Богу - другого пути, более рационального и безопасного, менее проблематичного, здесь быть не может. Это есть поистине "узкий путь", со всех сторон окруженный безднами греха, безумия и зла. По-видимому, Достоевский держался даже мнения, что духовное просветление, обретение даров благодати без опыта греха и зла вообще невозможно" [20].
Наконец, в-пятых, учение о спасении (сотериология) возможно только в рамках меонического понимания зла. Спасение есть избавление от зла, зла смерти в первую очередь. В рамках манихейского дуализма уничтожение зла невозможно, ибо мир онтологически разорван, а устранение этой онтологической разорванности означает уничтожение самого мира. Окончательная победа над злом и смертью, по христианскому учению, наступит в Царстве Божием, но не на земле. Эта победа невозможна без участия Спасителя, Сына Божия. Всякие попытки устроиться на земле без Бога, установить рай на земле, где блаженствовали бы все люди без исключения, обречены на провал. Рай на земле невозможен, зато возможен ад, создаваемый, как правило, людьми, мечтающими о земном рае.
Впрочем, тема ада с точки зрения меонической концепции зла и христианской сотериологии в целом составляет некоторую трудность, смущающую умы христианских мыслителей. Ад как средоточие и отстойник зла вопиет об онтологической разорванности мира, подвергает сомнению веру во всеблагость Божию. Ад есть символ увековечивания зла. Возможно ли это с христианской точки зрения? Ведь Бог есть Любовь. Нет ли здесь какого-то рокового неразрешимого противоречия? Над этой проблемой задумывались многие богословы и религиозные мыслители.
Н. Бердяева удручает идея вечного ада, которая, с его точки зрения, субстанционализирует зло. Мыслитель подходит к проблеме ада с позиций своей философии свободы, утверждая, что "ад нужен не для того, чтобы восторжествовала справедливость и злые получили воздаяние, а для того, чтобы человек не был изнасилован добром и принудительно внедрен в рай, т.е. в каком-то смысле человек имеет нравственное право на ад, право свободно предпочесть ад раю" [21]. Ад целиком принадлежит сфере субъективной, а не объективной, человеческой, а не божественной. "Ад, как и рай, есть лишь символы духовного пути. Опыт ада и есть замыкание в субъекте, невозможность войти в объективное бытие, есть самопогружение, для которого закрывается вечность и остается лишь дурная бесконечность" [22].
Отец Павел Флоренский в "Столпе и утверждении истины" формулирует антиномию: "невозможна невозможность всеобщего спасения" - "возможна невозможность всеобщего спасения". Эта антиномия фиксирует противоречивую "миссию" Бога как Спасителя и Карателя, как прощающего и воздающего Божества. Отец Павел предлагает два пути решения данной антиномии. Во-первых, утверждает он, существование ада не может служить основанием для обвинения Бога в немилосердии и жестокости. "Будучи Любовью, Он не уничтожает ничьей свободы, и потому тех, которые по своему произволению отступают от Него, Он подвергает отлучению от себя, которое сами они избрали" [23]. Во-вторых, разрешение антиномии идет по пути выделения понятий личности (святой и безусловно-ценной в своей внутренней сущности) и характера (носителя свободной творческой воли), греха и грешника, посмертные судьбы которых расходятся. "Но тварь Божия - личность, и она должна быть спасена; злой же характер есть именно то, что мешает личности быть спасенною. Поэтому ясно отсюда, что спасением постулируется разделение личности и характера, обособление того и другого" [24]. Иначе говоря, Бог по правосудию своему покарает и истребит грех, а по милосердию своему помилует грешника. Таким образом, П.А. Флоренский решает антиномию не снятием, а ее углублением и легитимизацией.
"Вечное блаженство "самого", и вечная мука "самости" - таковы две антиномично-сопряженные стороны окончательного, Третьего Завета. Таким образом, Откровение Вечной Истины обнаруживается в двойственном явлении: спасения - гибели, света - тьмы, духовности - геенны" [25].
Ф.М. Достоевский устами старца Зосимы из "Братьев Карамазовых" вопрошает: "Что есть ад?" - и отвечает: "Страдание о том, что нельзя уже более любить". Земная жизнь дана человеку для того, чтобы он принес ее в жертву любви. Если же человек не смог при жизни на земле испытать счастье любви, которая вся строится на самоотдаче, то в своем посмертном бытии ему остается только мука от невозможности любить. Ф.М. Достоевскому вторит X. Яннарас: "Это значит, что рай и ад не зависят от своего рода Божественного правосудия: не Бог карает грешников. В действительности все зависит от способности или бессилия человека поистине приобщиться к существованию и жизни Бога. Бог отдает Себя всем и каждому, Он будет - со всеми, но это единение осуществится согласно различным образам бытия: как рай или как ад" [26]. Ф.М. Достоевскому дано было не только откровение об аде, но и откровение о рае. Преподобный старец оптинский Варсонофий, общавшийся с великим писателем, рассказывал: "Достоевский, который бывал здесь и сиживал на этом кресле, говорил о. Макарию, что раньше он не верил. "Что же заставило вас повернуть к вере?" - спрашивал его батюшка о. Макарий. "Видел Рай. Ах, как там хорошо, как светло и радостно! И насельники его так прекрасны, так полны любви. Они встретили меня с необычайной лаской. Не могу забыть я того, что пережил там, и с тех пор повернул к Богу!" [27].