Страница 9 из 18
В Киеве никто меня не спросил, в чем и перед кем был я виновен, немалое время. И это меня весьма возмущало, ибо я при этом все время видел, что о покое церковном и об умножении славы Божией не заботятся. Кроме того, подвергся я уязвлению огней алхимических, которые палили в семи печах на обман одной особы, на которой в то время много лежало надзора за верой восточной и Церковью Восточной, о чем и поведал отчасти господину отцу Зосиме Печерскому и отцу Иосифу Дунаевскому.
Я, убогий Афанасий, снова (по злому наущению) по расследованию его милости отца нашего митрополита Киевского Петра Могилы, в консистории Киевской духовными отцами, как злодей некий, судим был. На том суде, когда припомнил,. как меня в Варшаве водили от господы к господе, отец Гизель сказал: «Как от Анны к Каиафе». Потом, видя, что я и без вызова, сам стал перед ними, обвинителя не имел, сразу же меня от того постановления свободным учинили. И по благословению отца нашего митрополита Киевского и всея России, экзарха святого Апостольского престола Константинопольского Петра Могилы с диаконом моим служили Литургию святую как в Печерах, так и на великом престоле в Церкви Успения Пречистой Богородицы Печерской чудотворной весьма часто. А тот суд и декрет, незаконно обо мне в Варшаве учиненый и отмененный, остался безвестным.
Я. убогий Афанасий, наипервей волей Божией. и потом благословением в письме выраженном Его милости отца нашего митрополита Киевского, с назиданием пастырским, снова, согласно желанию братства православного Берестейского, на игуменство присланный, где и в монастыре убогом с братией моей монашеской числом некоторым (что ведомо Богу и людям) пристойно живя, имели и там и сям, как и братия моя (а мещане убогие — отдельно) от студентов своевольных иезуитских и от попов униатских неоднократно побои, бития, поругания, на монастырь нахождения, дорогою, идя через рынок с вымыслами всякими препятствия и несносные учинения.
В Кобрине Облочинский какой-то, архимандритом униатским именуясь, на дороге свободной иноков, на моих конях ко мне из Купятич посланных, насильственно захватив (о беда же!), священнноиноку бороду урезал, диакона обнажил и выгнал их. А коня два с возом, с вещами на несколько сот золотых присвоил. И от иных на многих местах имели весьма великие обиды и беды.
В случившихся тогда нуждах церковных и монастырских, особенным призрением Божиим, ездили мы в Краков. Там, будучи у его милости пана Сапеги, воеводы новогородского, просили его, как добродетеля нашего (ибо на его милости земле располагаемся), чтобы с милостью своей подписать убедил Вашу Королевскую милость лист увещевательный к тем нашим обидчикам, ради того, что каждое право нам, православным христианам, использовать по справедливости трудно. На каждом месте, во дворах. в судах, ругаются на нас и гучат: «Гу-гу, русин. люпус, релиа, Господи помилуй, схизматик, турко-гречин, отщепенец, Наливайко!» и больше того, и кто их знает, что ещё, на срам нас выставляя, пред людьми измышляли. И вот потому от того утиснения нашего и поругания, листа увещевательного к тем обидчикам просили.
Однако — убогих злоключение — панам шутка. Сказал Сапега: «Поп с попом побились — мне что за дело? Будьте униатами, будьте, и в покое жить будете, или же идите себе к их старшим за справедливостью. Письмо же ко мне написанное, в котором признает. что неправду учинил, вот вам на свидетельство права вашего отдаю. А сюда зря прибыли и истратили несколько десятков золотых».
По сему я все оставил в покое. Только поездив немного около города для сбора жертвы — а , знать, и призрением Божиим), был у посла московского, напоминая ему и о пребывании моём, содействием Божиим, в году 1638 в столице московской. А когда был спрошен о Дмитровиче, о котором в отсутствие мое в Берестье уже дознался он от пана Галенского, наместника городского, в каком он здесь звании и содержании, то я сказал: «Дмитрович и сам о себе не знает, кто есть он есть по настоящему, одноко не подписывается царевичем». И я, как не знающий никакой хитрости и не имея посвящения ни от кого в тайны о нём, дал карточку его, с его господы ко мне писанную, с подписью руки его в тех словах: «Ян Фавстин Дмитрович».
Из Кракова ехали в Варшаву для выкупа привелея, о котором в писании юриста, по имени Зычевский, имели извещение, что тот привилей, которого и на сейме требовал, уже запечатан. Однако за такую печать требовал шесть тысяч золотых, говоря. что его через иезуитов добыл, и ценой весьма великой. Я же, убогий, к задатку первому в десять червоных золотых (на которые и сейчас расписку его имею) давал еще двадцать червонных золотых, а и сверх того расписку давал. Однако же не взял. Тогда я, осмотрев тот привилей запечатанный, и обнаружив, что его в метриках нет, больше не убивался. Предоставил все воле Божией и времени более счастливому.
Приехав же к братии моей в Берестье, скоро потом в монастыре отцов бернардинцев в первый раз дал образ Пречистой Богородицы в Кресте Купятичский изобразить со скипетром, в знак одоления (ибо видел запечатанный привилей). Написанный же, когда мне принесли, за червонный золотой получил его. И был он в келии моей; когда же согласно времени пред тем образом совершал молитвы, весьма-весьма великий страх пал на меня и сам от образа того слышал голос таковой:
«О Афанасий, ходатайствуй еще через образ мой в Кресте Купятичский изображенный на Сейме наступающем перед Королем Польским и Речью Посполитой об уничтожении полном унии проклятой. Благо будет, если послушают и уничтожат ее: поживут еще в отпущенных годах счастливо: ибо и планеты Меркурий в Венера указывают на милость в тех годах. А правило сына Моего при суде: во-первых спрашивать Адама, потом Еву, напоследок же как слово вымолвят злое, сразу же по по произнесении слова — постановление страшное.»
После сего устрашения я весьма слабый был пять дней. Истинно, не пил. не ел, помышляя. что мне делать. «Горе мне произносить таковые речи на таковом месте, беда и не говорить о делах Божиих!!» Постановил же для себя: говорить.
Тогда же пришло на меня разумение и бодрость даром Духа Святого (как тому простым сердцем верую), что униаты по воле своей римлянами обмануты, а римляне именно в завете Божественном и чине духовном обмануты сатаною проклятыи.
Образ Богородицы и то повелевает, чтобы и все еретики узнали, Кто есть истинная Царица Небесная и благодетельница великая всему роду человеческому, по естеству своему, а затем и все святые Божии. Крест знаменует (как хоругвь гербовая) пришествие Христово на суд справедливый очень-очень скоро.
«Ознаменуй же, Афанасий те дела Мои. И не откладывая, вопии, голоси. как труба наипронзительная, верещи, ибо час тому пришел, чтобы все, кто именем Иисус Христовым именуются, к исправлению пришли, т.е. все отщепенцы и еретики: лютеране, ариане, нуриане, сасы, цвинглиане, и иные им подобные, за то что они веруют в Христа Господа, чтобы в порядок истинный духовный, семью соборами установленный, пришли, то есть на десницу сейчас преклонились бы и присоединились, ибо вскоре уже не будут иметь времени для покаяния.»
А войну надлежит вести по нужде и лишь с погаными и неверными Христу, чтобы был над всеми единый Пастырь Иисус Христос, а не папа, и едина овчарня Иисус Христова. а не папская, ибо ведь не папа в Евангелии святом говорит: «Иные овцы имам, яже не суть от двора сего, и тые Ми подобает привести, и глас Мой услышат, и будет едино стадо и един пастырь».
Таковою тогда, я убогий Афанасий, волею Божией принужден быв, уже начал и готовиться на высокий театр мира сего, Сейм, имею в виду, вальный, в Польше собирающийся, перед всем собранием людским в костеле, в присутствии милости Вашей Королевской, после прочтения Евангелия, во время проповеди, поднести писания в нескольких десятках страниц с образами Пречистой Богородицы Купятичской и с историей московской (как и на прошлом сейме в Сенате), а разным чинам Коронным и Великого княжества Литовского, а также купцам чужеземным (если бы они были) на разных местах, способствуя наилучшему оглашению, по указанию Пречистой Богородицы и всех святых, чего от нас на том склоне времен и Страшного суда Бог всемогущий требует.