Преподобный

И была близ их селения одна древняя церковь, ветхая и заброшенная, освященная во имя Спасителя нашего Иисуса Христа. Приняв в ней монашес­кий постриг и из Михаила переименованный в Матфея, брат преподобного, с помощью Божией и своими трудами, пре­вратил ее в монастырь и собрал здесь братию. Приходил в этот монастырь навестить братию и преподобный, который устроил их образ жизни и привел в порядок псалмопение с молитвой. Кириак и сам имел открытый нрав, употреблял над собой усилие во всем и имел совесть, не осуждавшую его, и советовал такими же быть и братьям. Из монастыря он возвращался домой, где безмолвствовал в келье вместе с женой и детьми, что было, по правде говоря, весьма странно и чуждо для монахов.

Как-то раз напали на те края язычники, причинявшие зло христианам. Из страха перед ними все укрылись в горо­дах. Так же поступил и брат преподобного, который вместе с монахами своей обители укрылся в городе Деркос. Блажен­ный же Кириак не захотел уйти вместе со всеми, потому что избегал беспокойства, причиняемого ему множеством наро­да. Он отправился в пустынное место близ озера и, построив небольшую каливу, оставался там до тех пор, пока Бог прогнал тех варваров. С той поры он не хотел более возвращаться в свой дом, но направился в упоминавшийся ранее монастырь Христа Спасителя и там принял монашество, получив имя Кирилл. Местность, где преподобный захотел построить себе келью, поросла терновником, но между кустами он увидел колонну. Он спросил, что это за колоннв, но братья отвечали, что ничего не видят, и очень удивлялись. Так как это повторялось и дважды, и трижды, то преподобный понял, что то был знак от Бога. Он охотно построил себе келью и, войдя в нее, произнес: «Это покой Мой на веки: здесь вселюсь, ибо Я возжелал его» (Пс.131: 14). В начале он воспевал песнопения и молился вместе с братьями. С ними же преподобный ходил на трапезу, но ничего не вкушал читал жития святых. По прошествии трех лет он стал прихо­дить в церковь только по субботам, воскресениям и Владыч­ным праздникам.

Вблизи кельи преподобный отгородил небольшое место, чтобы выращивать овощи, и кроме кельи перестал выходить куда-либо, потому что весьма любил без­молвие и одиночество. Одиночество есть мать безмолвия, а безмолвие, в свою очередь, - мать помышлений о Боге и со­зерцаний, посредством которых ум соединяется с Богом.

Три года преподобный пребывал в молчании, не разго­варивая ни с кем, кроме служившего ему монаха, ибо мыс­ленно собеседовал с Богом. Святой постоянно укорял себя за одиночество, говоря: "А сейчас, кому тебе служить, кому омывать ноги, кого ты должен стать ниже? Кому оказывать милосердие, как упражняться в терпении, когда никто не противится твоей воле? Горе тому, кто впадет в нерадение, беспечность или иное что, потому что не будет никого, кто его поднимет. По этой причине прежде, чем будешь осуж­ден праведным судом Божиим, осуди самого себя и свои по­мыслы на судище сердца своего, исследуя их, какие из них твои собственные, а какие от врагов. Свои помыслы, добрые, сохраняй как сокровище в глубине сердца, а противные се­ки розгой ума своего и изгоняй их из сердца, совершенно не оставляя им там места или прибежища. Лучше сказать, руби их мечом молитвы и размышлением о Божественном, что первый вор - диавол - убоялся, когда увидит, что другие его товарищи, воры и лукавые помыслы, преданы смерти. Наш судья - совесть, потому не пренебрегай ею, потому что, когда она тебя не обличает, то научает познанию Божественного. Если же ты будешь пренебрегать ею, тогда наполнишься тьмой. Так размышлял преподобный в своей келье, оплакивая себя день и ночь.

Работал преподобный Кирилл и руками, плетя шерстяные камилавки (головной убор священнического сана), некоторые из которых он продавал, другие дарил, и третьи просто отдавал в монастырь братьям, чтобы не быть им в тягость. Иногда он работал и для того, чтобы прогнать нерадение и беспечность, ибо нерадение рождает­ся тогда, когда ум повсюду рассеивается. Рассеяние же ума происходит от праздности рук, от суетных разговоров, от оставления чтения, от многоядения и от великого по Богу подвига и трудов. Проявляемое в трудах терпение прогоняет нерадение.

А если кто-нибудь хотел прийти к нему ради пользы, то преподобный давал ему свое рукоделие и говорил, что покой и праздность есть погибель для души и могут причинить вред больший, чем бесы. Монастырской братии он совето­вал, по заповеди Божией, с веселостью принимать приходя­щих к ним странников, не считая препятствием для своего безмолвия причиняемое ими беспокойство, чтобы не нару­шать закон любви. Обязательно нужно ухаживать за ними, насколько это возможно, и причем так, как будто это мы принимаем от них милость, а не сами ее оказываем. Однако не нужно выставлять гостям разные яства или говорить им изысканные слова, но заботиться о них скудостью пищи и слов. Если те окажутся более мудрыми, то братьям следу­ет промолчать, если же равны им, говорить в меру. Однако самое лучшее - всех считать большими себя. Тех же, кто пе­реходит с места на место, не принимать вообще, но не из-за ненависти к ним (да не будет!), ибо «всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца» (1 Ин. 3: 15), а для того, чтобы избежать вреда от их присутствия. «Худые сообщества развращают добрые нравы» (1Кор. 15: 33). Не нужно быть с ними дерзкими, поскольку такие вредят не только себе, но и более простым братьям. Есть, однако, и те, кто странствует ради Господа или по какой-то духовной причине, или ради желания паломничества к святым.

Тот, кто принимав таких, принимает Самого Христа, ибо «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25: 40).

Однажды преподобный дал некоему торговцу из Анхиалоса одиннадцать камилавок, чтобы тот продал их и принес ему пшеницы. Торговец забыл о просьбе и не продал их, но в печали принес обратно, прося прощения. Преподобный же сказал ему, что это случилось не из-за него, но так захо­тел Христос: «Ибо я видел во сне человека в светлой одежде страшного видом, который сказал мне: "Авва, почему ты от­дал свои камилавки не мне, но торговцу? Если бы ты давал их мне, то я бы без труда питал тебя". Я его спросил: "Кто ты, господин?" И он отвечал: "Зовут меня Эльпидий". Тогда я снова сказал ему: "Надеюсь на Бога, что если ты примешь их, то отныне я буду давать их тебе, а не кому-либо другому». С тех пор так и повелось: все изготовленные им камилавки преподобный дарил нищим, говоря самому себе: "Дай, что­бы принять". Если же он делал камилавку, но не имел, кому ее отдать, тогда бросал ее за забор монастыря, чтобы брали прохожие, ибо желание святого ничего не иметь было на­столько же велико, как у других - обладать.

Однажды он повесил свою одежду вне кельи и увидел, как один нищий тайно взял ее. Преподобный же спрятался, чтобы не вводить брата в стыд, говоря себе в это же время. "Должно было мне самому отдать одежду какому-нибудь нищему ради Сказавшего: «у кого две одежды, тот дай не­имущему» (Лк. 3: 11), но поскольку я не исполнил заповедь, то Бог послал нищего, чтобы помочь мне исполнить другую заповедь: «от взявшего твое не требуй назад» (Лк. 6: 30). Но и сейчас я не исполнил заповедь, потому что одежда-то была не моя, но того христианина, который мне ее дал". Вот таким смиренным был преподобный, ибо всегда считал свою волю ошибочной и заблудшей.

Когда святой был еще в миру, то вычитывал тот Часослов, какой читают монахи на горе Олимп. Когда же пришел в монастырь, то усердно старался выучить наизусть Псалтирь. Выучив наизусть половину, он отдал книгу нищему, который просил о помощи. В ту ночь, пропев половину Псалтири и сотворив пятьсот поклонов, как имел обыкновение делать каждую ночь, сдавленный вервием и страдающий из-за это­го от невыносимых ран преподобный прилег на подстилку. Однако печалился он только оттого, что не успел выучить всю Псалтирь. Ему показалось, что он заснул и видит сон, что является к нему некий в белых одеждах и говорит:

- Авва, почему ты не поешь?

На что преподобный ответил:

- Знает Бог, что все псалмы и молитвы, какие знал, все пропел.

- А почему ты не поешь Псалтирь?

- У меня нет Псалтири.

- Поднимайся, будем вместе петь Псалтирь.

И так они пропели всю Псалтирь дважды. Затем явив­шийся исчез. Наяву ли было то видение, или в сновидении, и кто был научивший преподобного Псалтири, точно он ска­зать не мог, но с той поры он так хорошо знал Псалтирь, что мог объяснять многие псалмы некоторым братьям.

Когда преподобный принял монашеский постриг, сыну его было четырнадцать лет. Однажды тот пришел в обитель. Увидев его, преподобный сказал: