Страница 12 из 12
В наши дни это завоевание христианства попирается настолько явно, что даже у многих светских людей складывается стойкое впечатление, что свечка перед иконой - это и есть суть Церкви, а иконы благодатно-самодостаточны настолько, что могут не только исцелять, но и спасать целые народы и страны.
Скорее всего, воцерковляющейся народ Римской Империи стал воспринимать христианское богослужение как некую замену языческих культов. Переучить такие массы народа почти невозможно. В итоге Церковь переосмысливает свое богослужение в том числе и в категориях, понятных массам. В результате становится популярной идея освящения за богослужением, идея посредничества священства в силу его особой сакральности.
Увеличение количества верующих неизбежно приводит к тому, что епископы "отрываются от народа", приобретая больше административные функции и атрибуты церковного "кесаря". Священники становятся настоятелями общин-приходов. Появляется жесткая охранительная дисциплина, связанная с безобразиями медленно воцерковляющегося народа. Священство, как более грамотное, обретает статус учителей в полном смысле слова. К тому же церковные книги были очень дороги и редки, иметь их могла либо община целиком, либо богатые люди. Часто именно благодаря священнику церковные люди приобщались к знаниям. Таким образом, с внешней точки зрения священству может быть приписана и некая отделяющая его от прочих людей сакральность и способность к посредничеству. В силу того, что эти категории вполне понятны не только народу, но и императору и философам, именно такое понимание священства становится альтернативным и даже закрепляется.
В итоге, если взглянуть со стороны обыденного понимания христианства, то мы получаем картину якобы христианской жизни, сложившуюся в сознании нашего народа. В храм - место обитания Бога - надо ходить для освящения через богослужение, совершаемое особыми посвященными - священниками, а в идеале епископами, ибо благодати у них больше.
На указанном этапе (V-IX века) становления нашего богослужения существовали разнообразные практики уставов и живое стремление максимально помочь конкретным людям конкретной местности воцерковиться. Даже в этот период община и епископ решают, как им жить, какие средства могут наилучшим образом служить созиданию Церкви и делу спасения. Главное - это не устав и норма, а живая Церковь, откликающаяся уставом на особенности времени. Яркими примерами этого являются крупные монастыри, которые имели огромную степень свободы в богослужебном и уставо- творчестве; впоследствии именно их разработки легли в основу общецерковного устава.
Очевидно, что процесс унификации устава и прежде всего базовых правил и подходов к Церковной жизни был всегда. Другое дело, что в имперскую эпоху он принял систематический характер, тесно связанный с государственностью. И тут опять мы видим двоякие плоды. С одной стороны, единая Империя составляет монолитную симфонию с единой Церковью. Церковь получает уникальные вспомогательные механизмы по коммуникации, по доступу к людям, по возможности финансирования ее жизни. Те же Вселенские Соборы, проводимые за счет Империи и с имперским размахом, стоили очень дорого. В итоге мы видим не только единство веры и основ духовной жизни, но и единство христианской социокультурной и административной среды. Получается некое спокойствие и стабильность жизни, как в Советском Союзе (в любой глубинке врач и милиционер - это норма жизни).
Именно в эту эпоху мы видим очень успешное противостояние различным "волкам в овечьей шкуре", стремящимся расхитить стадо Христово.
В итоге сам быт людей и их образ жизни был воцерковлен. И это дорогого стоит.
Но с другой стороны, из-за процесса унификации теряется некая мобильность отклика на нужды христиан. В однообразной и стабильной Империи мобильность не очень нужна, единство устава полезнее и нужнее, как единство стоимости проезда на всей территории СССР. Но в наше время жестко зафиксированный устав не так очевидно необходим. Одно дело мегаполис, другое глубинка; одно дело жизнь одинокого и обеспеченного человека, другое дело - многодетной семьи с малым достатком. Нам думается, что определенная степень свободы необходима не только приходам, но и конкретным людям.
В параллель с указанными моментами на богослужение начинает оказывать влияние монашеская традиция. Мы говорили, что монашество зародилось как движение мирян, имеющих талант или призвание к аскетике и стремящихся к осуществлению христианского максимализма во времена общеимперского спада религиозного напряжения. Суть этого подвига в том, чтобы жить единым на потребу. Основа жизни монаха - молитва. Аскетика и покаянная дисциплина определяют сам путь спасения монаха. Как следствие, богослужение монахов имеет своей целью придать внешние формы постоянной молитве и несет аскетико-покаянный акцент. В такой среде начинают укореняться некоторые мысли, тесно связывающие богослужение с личным подвигом, как средством освящения. Таким образом, в богослужении опредмечиваются идеи подвига и появляются многочисленные поклоны, монотонное повторение молитв (например, Господи помилуй 40 или даже 100 - на праздник Воздвижения - раз), чтение псалтири подряд и т.д. В этой среде Евхаристия все больше осмысляется как одно из средств спасения, и, следовательно, ее экклезиологическое значение падает. Именно в монастырях зарождается практика ежедневного служения Евхаристии, как средства для всех желающих по их усмотрению.
Мы говорили, что Евхаристия для первых христиан - это таинство Церкви, а значит, вся община собиралась в одном месте, и все в молитве и общем Причастии являли собой единство и Тело Христово. В случае с монастырями такое понимание христианской общины заменено идеей некоего братства, собранного для облегчения условий аскетико-покаянного индивидуального спасения. Если обратиться к патерикам, то мы увидим только одну мотивацию групповой жизни - проще противостоять искушениям. Кстати, именно эта мотивация наряду со стремлением иметь жесткую дисциплину рождает идею о беспрекословном послушании духовнику, как человеку, взявшему на себя полноту ответственности за братию. Эти мотивы идеальны для монашеских общежитий, но в принципе не подходят для общины. Единство общины - не аскетикоохранительное средство, а смысл ее существования.
Выводы
Нам думается, что указанные пути изменения церковной жизни вполне плодотворны для своего времени при наличии в Империи у большей части граждан стабильной христианской жизни, гарантированной государством. Более того, в таких условиях уместна и кодификация устава. Стабильность была столь высока, что трудно определить принципиальную разницу в жизни граждан Византии VI и IX веков. С точки зрения нравственности, уклада жизни, общего благосостояния, быта, и научно-технического развития (насколько применимо это понятие к тому времени) великой разницы не наблюдается.
Но стабильность прошлого, и притом чужого прошлого, не гарантирует идентичность плодов при идентичности формы церковной жизни. Там стояли свои задачи. Перед государством - достигнуть единства Империи во всех гранях. Перед Церковью - обеспечить (не только силами своими, но и государства) наиболее простой и наиболее плодотворный механизм церковной жизни для всех жителей Империи и окрестных стран. Прежде всего это заключалось в том, что опытно отбирались наиболее плодотворные формы церковной жизни, которые в свою очередь укоренялись в жизни государства и традициях народа.
Перед нами же, в начале XXI века стоит иная задача, она по сути своей напоминает ту, что стояла перед Церковью в переломный момент доконстантиновской / начало константиновской эпохи. Совершенно ошибочно сравнивать нас с первохристианскими общинами и пытаться возродить формы первой общинной жизни. Так же ошибочно продолжать себя мыслить встроенными в византийскую перспективу и утверждать, что все доставшееся необходимо только тщательно оберегать и охранять.
Мы можем многому научиться как у первых общин, так и у золотого века Православия, но если мы не заставим себя понять, как Церковь прошла указанный переломный момент, и не соотнесем это с нашей действительностью, то мы не сможем адекватно осмыслить действительность и не сможем адекватно участвовать в созидании Церкви.
Указанная эпоха и наше время похожи тем, что христиане предконстантиновской эпохи имели вполне оформленное и отвечающее нуждам времени вероучение, богослужение, иерархию и устройство жизни общины (так и мы в советскую эпоху имели все это). Принципиально новая ситуация IV века, в которой оказалась Церковь, заставила переосмыслить и перестроить церковную жизнь. Свободная и всесильная (имеется в виду помощь государства) жизнь Церкви в Империи заставила Церковь живо откликнуться на новую реальность не только в миссионерских целях, но и в охранительных. Мы говорили о том, как дерево Церкви начало бурно расти и плодоносить на новой почве. Оно обрело новую форму, привились новые ветви, но дерево было живым и прекрасно плодоносило, то есть давало возможность в области новой социо-культурной традиции всем желающим стать членом Тела Христова и реализовать свою жизнь по заповедям Христа. В наше же время мы почему-то решили, что для послесоветского возрождения Церкви необходимо примерить царско-российские формы жизни, а лучше византийские, ну а что не впишется, надо отсечь как антипатриотическое зло. То есть вместо роста живого организма получилось окультуривание древа Церкви по старым лекалам. Но окультуривание производится из критерия плодоношения и возможности такового, а не из-за приверженности старым добрым веткам.
Если одна ветвь в новых условиях плодоносит, если другая дает повод надеяться на ее плодоношение, то обе остаются и оберегаются. Если же какая-то старая ветвь то там, то сям перестала служить цели, то необходимо ее почистить и ненужное отсечь, конечно, с великой мудростью и любовью.
Мы говорили, что даже в Византийский период именно так подходили к этому вопросу. До нас дошли только сравнительно поздние формы богослужения и уставов церковной жизни IX-XI веков. Но именно это и свидетельствует, что Церковь росла и не пыталась кодифицировать и цементировать отслужившие одежды. Однако потом по разным причинам произошел перелом в сознании, и именно зацементированные формы стали идеалом. То, во что оформилась церковная жизнь IX века, поистине идеально подходило для своего времени и места: были выработаны основные принципы церковной жизни и найдены базовые формы таковой. Тогда это работало и приносило плоды.
В наше время фактически никаких былых возможностей с точки зрения церковно-административных рычагов нет. Мы видим, сколь сложно Церкви соперничать даже со Свидетелями Иеговы, не говоря о баптистах, католиках и т.д. Это некий урок нам, чтобы мы искали новые, невизантийские формы воцерковления общества, ибо таких средств и такой поддержки, как раньше, у нас нет.
Сейчас мы так же призваны явить миру Церковь живую и творящую. Речь, очевидно, не идет о переделке устава под прихоти современного человека. Речь идет о том, чтобы благодаря уставу Церковь смогла откликнуться на реальные нужды и чаяния современного человека и прежде всего молодежи.