Страница 27 из 29
Предостережение матушки Магдалины не только не охладило наш пыл, но, пожалуй, наоборот, — прибавило решимости прийти в Храм именно в Пятницу и занять места получше (из сорока человек лишь пятеро остались в гостинице).
Богослужение в Троицком соборе Русской духовной миссии (погребение Плащаницы) закончилось около восьми часов вечера, и мы тут же отправились в Храм Гроба Господня. Узкие улочки Старого города переполнены — чем ближе к Храму, тем все теснее и теснее. На углу улицы St. Helena Rd. — пробка: движение регулируют полицейские, пропускают мелкими порциями — толпа напирает, нас сдавили так, что дышать нечем; еще немножко, еще — ну вот, кажется, миновали самое трудное место, дальше уже попроще. Мы держимся тесной кучкой — когда рядом свои, чувствуешь себя намного увереннее.
У входа в Храм — еще одна пробка. Внутрь почему-то не пускают; в чем дело, не знаем. Люди подходят и подходят. Ждем. Но вот возникает движение — стали пропускать. Люди напирают и справа, и слева, и сзади — всем хочется побыстрее попасть в Храм. С каждым шагом нас сдавливают все сильнее. Господи, помоги! Раздаются восклицания и даже крики. Все ближе и ближе вход. Давка неимоверная — Ангел Хранитель, поддержи! Вот и вход — стиснули так, что мочи нет; шаг, еще шаг; впрочем, мы и не шагаем — нас почти несут по воздуху. Порог. И наконец-то мы в Храме! Слава Богу, все живы.
Я иду сразу направо — мимо Камня помазания, вдоль Голгофы, плавно по кругу, огибая греческий алтарь, — мне нужно попасть на площадку около католического придела; матушка сказала, что лучше всего ожидать Благодатный Огонь здесь: во-первых, и это самое главное, рядом Кувуклия, во-вторых, отсюда не прогоняют и, в-третьих, с этого места открывается хороший обзор. Однако попасть на эту площадку не удалось — подходы к ней были перекрыты. Ну ничего, подождем немного, а там видно будет…
Из наших вижу человек восемь-десять, остальные — неизвестно где. Храм большой, кто знает, где их устроил Господь. Ко мне подходит Саша, паломник из нашей группы, москвич.
— Давно здесь?
— Уже часа два, — отвечает он.
— Ну и как?
— Да без особого успеха.
— ???
— Сначала мы — несколько человек — устроились прямо у Кувуклии, — думаем, вот повезло так повезло. Сидим, блаженствуем. Однако блаженство наше продолжалось недолго — подошли полицейские и всех прогнали. Мы перешли в другое место, тоже неплохое, рядом с Кувуклией, но через некоторое время нас и оттуда прогнали… Вот и суди сам, какое у меня настроение, — кому понравится, если тебя гоняют с места на место…
Неожиданно все повернулись в сторону Кувуклии.
— Идет! — раздался возглас.
Если бы это слово было произнесено на каком-либо другом языке — греческом, арабском или армянском, — мы все равно поняли бы его значение.
Показались хоругвеносцы, а за ними священнослужители со свечами и иконами — крестный ход с Плащаницей Господа нашего Иисуса Христа: восхитительный запах ладана, мерное колыхание хоругвей, трепет язычков пламени. Греки поют громко и красиво, их голоса наполняют весь Храм, уносятся ввысь, к куполу, в такую даль, куда и голубь не всегда долетит, — создается впечатление, что поют не только люди, но и древние, поседевшие от времени стены, строгие колонны, большие разноцветные лампады. Торжественная процессия все движется и движется, и, кажется, нет ей конца. Вот пение удалилось в западную часть Храма, и сразу возникло движение: люди устремились на площадку католического придела.
Мы, не теряя ни секунды, увлекаемые общим потоком, переступая через ноги сидящих паломников, поспешили за ними. Площадка была уже заполнена людьми, которые сидели на раскладных стульчиках. Кое-где — в середине придела и в его конце — еще были свободные места. Быстрее, быстрее, быстрее, через минуту и их не будет. Я раскрыл свой складной стульчик, поставил его на первое попавшееся свободное место и сел. Кто-то пытался мне помешать, но я сделал вид, что ничего не понял.
С этого места хорошо видно Кувуклию, правда не всю, переднюю ее часть закрывает колонна, но это ничего, это уже частности, — главное, я вблизи от нее.
Осматриваюсь. Рядом — греки, в основном пенсионеры; по всему видно, что они не первый год встречают Благодатный Огонь, все — на раскладных стульчиках, держатся уверенно, у женщин — вязание, у мужчин — журналы: впереди долгая ночь. У стены — группа русских молодых людей, они и вовсе устроились по-домашнему: на пол положили «пенки»11, укрылись одеялами, под головами — подушки.
Передо мной — несколько молодых арабов, они сидят на каменном полу, подстелив газетные листы. Через каждые двадцать-тридцать минут они встают, чтобы размяться.
Да и на стульчике долго не просидишь — чувствую, как затекают ноги, спина; встаю вместе с арабами, переминаюсь с ноги на ногу — пока еще это можно делать, не знаю, что будет дальше…
Служба закончилась где-то около часу, и сразу за дело взялись полицейские: они стали выгонять людей, которые сидели и стояли вокруг Кувуклии.
Поднялся страшный шум, послышались громкие крики протеста — люди уходить не хотят, но полицейские настойчиво теснят паломников, помогая повелительными криками, начальник их рычит в мегафон — звуковая обработка более чем мощная, хочешь не хочешь, а уходи, сопротивляться бесполезно.
В нашей «епархии» возник переполох: все вскочили на ноги, схватив вещи, все готовы по первому требованию покинуть насиженные места — волнение достигает критической точки, мы озираемся по сторонам, намечая пути к отступлению. Полицейские теснят паломников все дальше и дальше, но… мимо нас; шум постепенно стихает, мы переводим дух, — кажется, пронесло.
Через несколько минут — новая тревога: полицейские активно и умело стали теснить людей слева от нас, за колоннами, — непонятно, чем они не угодили: до Кувуклии далеко и они никому не мешают; совершенно непонятные действия! Чего доброго, эти молодчики и до нас доберутся, сдвинут куда-нибудь вглубь Храма или вообще на улицу выставят — с них станет, им лишь бы гнать людей, а куда гнать и зачем — неизвестно. Мы снова повскакали со своих мест: неужели прогонят, неужели все наши труды и старания окажутся напрасными? Однако и на этот раз все обошлось — полицейские пошумели, пошумели и удалились.
Господи, помилуй! По грехам нашим мы недостойны не только увидеть схождение Благодатного Огня, но и вообще быть в этом Храме. Не оставь нас, Господи, и исполни желание наших сердец.
Успокоившись, мы опять сели. До главного события еще далеко, дай Бог терпения и терпения. Глаза постепенно смыкаются, голова тяжелеет и клонится вниз. Вот когда я оценил «пенки» и подушки наших соотечественников. Так в борьбе со сном прошло несколько часов, а потом я решил размяться и попутно осмотреть ночной Храм. С большим трудом выбрался из «нашего» придела: люди сидят так тесно, что некуда ступить. А вот дальше уже посвободнее — иди куда хочешь; многие спят: и молодые, и пожилые, и мужчины, и женщины, — кому нечего подстелить, лежат прямо на каменном полу.
Спускаюсь к армянским приделам святой равноапостольной царицы Елены и святого Григория Просветителя — на ступеньках лестницы сидят и лежат люди, оставлен только узкий проход; ступаю осторожно, чтобы не наступить на чью-либо руку или ногу. Поворачиваю направо, потом налево — а вот и лестница, ведущая к месту обретения Животворящего Креста Господня; тут гораздо прохладнее, чем наверху, и, наверно, поэтому условия просто вольготные: паломники отдыхают без тесноты, кто где хочет, и еще много свободного места осталось.
Поднимаюсь наверх. Куда пойти дальше? Конечно, на Голгофу. Лестница, разумеется, занята, но пройти осторожненько можно. Наверху — густо, даже очень. Продвигаюсь очень медленно.
Иисусе, источниче разума, напой мя жаждущаго.
Иисусе, одеждо веселия, одей мя тленнаго;
Иисусе, покрове радости, покрый мя недостойнаго.
Иисусе, подателю просящим, даждь ми плач за грехи моя;
Иисусе, обретение ищущим, обрящи душу мою.
Иисусе, отверзителю толкущим, отверзи сердце мое окаянное;
Иисусе, Искупителю грешных, очисти беззакония моя.
Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя.
Где я? В храме Трех Святителей на Кулишках? Или в храме Божией Матери «Живоносный Источник» в Царицыне? Или в храме пророка Божия Илии Обыденного? Нет, я в Храме Гроба Господня, на Голгофе, где русские паломники читают акафист Иисусу Сладчайшему.