Страница 33 из 82
Религиозная клятва или присяга отменяется. В необходимых случаях дается торжественное обещание.
Акты гражданского состояния ведутся лишь и исключительно гражданской властью, отделами записи браков и рождений.
Школа отделяется от церкви. Преподавание религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях, где преподаются общеобразовательные предметы, не допускается.
Все церковные и религиозные общества подчиняются общим положениям о частных обществах и союзах и не пользуются никакими преимуществами и субсидиями ни от государства, ни от местных автономных и самоуправляющихся установлений.
Принудительные взыскания сборов и обложений в пользу церковных или религиозных обществ, равно как мера принуждения или наказания со стороны этих обществ над их сочленами, не допускается.
Никакие церковные общества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют.
Все имущества, существующих в России церковных и религиозных обществ объявляются народным достоянием. Здания и предметы, предназначенные специально для богослужения, отдаются, по особым постановлениям местной или центральной власти, в бесплатное пользование соответственных религиозных обществ".
Насколько он учитывал и согласовался с нормами церковной жизни, можно судить по отзывам некоторых членов Собора, отражавшим общее соборное представление о нем.
"Декрет о свободе совести, — писал в "Церковных ведомостях" проф. А Сагарда, — является началом законодательного и планомерного похода против Церкви. В стране, покрытой на трудовую копейку тысячами православных храмов, монастырей, часовен, в стране, многомиллионный народ которой призывает благословение Церкви на брак, рождение детей, обращается к ней за молитвой во все дни своей жизни и напутствием в последний земной путь, — провозглашается отделение Церкви от государства, и последнее, как грезится оно совету народных комиссаров под беспрерывную стрельбу пулеметов, стоны убиваемых, дикий разгул пьяных орд, носит безусловный атеистический характер".
Каждым пунктом Декрета у Церкви подрубалась жизненная база, отсекалась живительная артерия, во все времена соединявшая ее с православным русским народом.
* все церковное имущество было "национализировано" (одним росчерком пера большевики решили вековую проблему церковных имуществ, над которой ломали голову лучшие умы);
* религиозным обществам запрещалось владеть собственностью;
* религиозные общества лишались права юридического лица;
* немедленно прекращались государственные ассигнования в пользу Церкви;
* упразднялась церковная метризация;
* запрещалось обучение в школах религиозным предметам;
* богослужебные здания (храмы) и предметы отдавались верующим во временное пользование по договору.
В Декрете не устанавливалось никакого переходного периода между старой и новой формой существования Церкви в государстве. Декрет ничего не говорил и о порядке осуществления нового закона.
Декрет "о свободе совести", как и почти все первые большевицкие декреты, не поддается оценке с юридической точки зрения. Это — документ чисто декларативный, напоминающий программу-максимум подпольной партии. Полная отвлеченность, поразительная убогость законодательной техники, соединенные с совершенным незнанием той среды, той категории населения, для которой новый декрет должен был иметь реальное значение.
Если Декрет будет приведен в исполнение, не напрасно опасались члены Собора, то большевики станут отнимать храмы, снимать ризы с икон, священные сосуды перельют на деньги, прекратится совершение таинств, умерших будут погребать без отпевания, и от "Руси святой" останется "Русь поганая".
Верующие люди опасались, что в Успенском соборе Московского Кремля, например, в этом символе и ядре русской государственности, замолкнет богослужение, совершающееся почти ежедневно более 500 лет. "Если это произойдет, да еще навсегда, то это будет явным признаком, что святая Русь умерла и Россия превратилась в какое-то новое государство".
Опасения оказались не напрасными. Прошло совсем немного времени и богослужения в кремлевских храмах действительно прекратились. И на Российской почве выросло новое государство. В некоторых местах новая власть: отнимала у верующих и продавала церковные сторожки, изымала из пользования верующих подвалы под храмами, предназначенные специально для обслуживания храма, в основу постановления о закрытии храмов полагала резолюции, вынесенные на антирелигиозных собраниях, изымала колокола для электрификации, требовала от верующих заключения арендных договоров на платное пользование храмами и церковным имуществом, облагала священнослужителей и церковные общины непосильными налогами, взимала непомерно высокую плату за обучение детей священнослужителей в общеобразовательных школах, запрещала производить в приходе среди своих членов добровольные пожертвования на покрытие текущих расходов, иногда вообще запрещала какие-либо собрания групп верующих для решения хозяйственных нужд, в дополнение и развитие центрального законодательства издавала собственные распоряжения, вторгавшиеся во внутреннюю жизнь церковной общины и при планомерном осуществлении которых свободное отправление обрядов парализовывалось (священникам запрещалось ходить по домам прихожан для совершения традиционных обрядов).
Повсеместное распространение получило массовое незаконное расторжение договоров, что автоматически вело к закрытию храма.
В некоторых местах в развитие Декрета принимались постановления о закрытии сразу всех церквей, о замене обычных воскресных дней отдыха на другие, "скользящие".
VIII Отдел Народного Комиссариата Юстиции по проведению в Декрета в жизнь так и назывался: ликвидационный. Руководил этим Отделом известный ярый антицерковник П. Красиков.
Задаче полного контроля и в конечном счете разрушения Церкви служило все советское законодательство. В этом контексте одно из главных мест занимает Декрет ВЦИКа от 12 июня 1922 года, введший в практику принцип "регистрации", который ставил вне закона все религиозные общества, не принявшие этого принципа.
Согласно постановлению ВЦИКа от 3 августа, ни одно религиозное общество, какого бы то ни было культа, не могло начать свою деятельность без регистрации его в Отделе управления губернского или областного исполкомов.
Поскольку в декрете указывалось, что в регистрации должно быть "отказано, если утверждаемое Общество или Союз по своим целям и методам деятельности противоречат Конституции РСФСР и ее законам", то это открывало возможность полного произвола властей, как скоро обвинение в антисоветских целях и тем более "методах" могло быть (и было: это показала юридическая и административная практика тех лет) применено к любой религиозной организации.
Сама принадлежность к Церкви, к одной из ее общин, становилась преступлением, а регистрация, снимавшая это обвинение, выдавалась при выполнении практически произвольных требований власти.
Церковь, как единое целое, имела право на существование только как объединение независимых зарегистрированных обществ, избирающих на своих всероссийских или губернских съездах центральные исполнительные органы. Разрешение на съезды, согласно декрету, давало НКВД.
В отдельных единичных случаях, когда созыв такого съезда допускался, органу общецерковного управления, учрежденному на нем, выдавалась справка о "не усмотрении препятствий к деятельности" (как в случае с Синодом митроп. Сергия в 1927 году).
"Легализация", таким образом, носила странный юридический характер: сама принадлежность к Церкви вроде бы переставала быть уголовным преступлением, и обвинения предъявлялись уже только к отдельным лицам.
Практика применения этого законодательства была продемонстрирована на примере обновленчества. Против той части духовенства и верующих, которые признали обновленческое ВЦУ, репрессии были временно приостановлены, тогда как отказ признать ВЦУ рассматривался как солидарность с патриархом Тихоном, привлеченным к уголовной ответственности.
Эффективное средство для разрушения церковной организации предоставил декрет ВЦИК от 10 июля 1922 года об административной высылке, позволявший в несудебном порядке, согласно прилагавшейся к декрету инструкции НКВД, ссылать на срок до 3-х лет лиц, "пребывание коих в данной местности... представляется по их деятельности, прошлому, связи с преступной средой с точки зрения охраны революционного порядка опасным".