Страница 19 из 49
Итак, начало молитвы — это умение заключать ум в ее словах, подобно тому как приучают к удилам и седлу необъезженного коня. Сколько раз во время такой езды конь будет стараться сбросить с себя всадника, пока не покорится ему!
Вторая сила, называемая раздражительной силой,— это воля, динамика души, умение отсекать и отбрасывать то, что по природе чуждо душе, гнев на все, что мешает молитве. Гневаться-то мы умеем, но употребляем гнев не по назначению, нанося раны своим братьям. Не мы владеем гневом, а гнев владеет нами. Некоторые считают, что надо искоренять всякий гнев, как вырывают с корнями дерево, чтобы сохранить спокойствие духа. Но в нашем вавилонском пленении, когда еще не обузданы страсти, такая победа весьма сомнительна: вместо спокойствия мы можем перейти в состояние равнодушия, апатии и безразличия, которые проявятся в молитве как холодность и рассеянность. Надо уметь направлять гнев как силу, данную от Бога, в нужное русло: гневаться на диавола за то, что он мешает молитве; гневаться на себя за то, что мы слушаемся голоса своих страстей и идем за ними, как любопытное дитя за цыганским табором; нужно гневаться на греховные прилоги и прогонять их гневом, как зверей — горящей головешкой, вынутой из костра.
Страсти — это исковерканные силы души; их можно сравнить с растениями-паразитами, которые впились в дерево и высасывают из него соки. Чувства изначально вложены в человеческую природу, но после грехопадения они стали искаженными и обезображенными, как лица детей, похищенных компрачикосами43. Если мы в молитве холодны и равнодушны, то воспользуемся способностью гнева, вызовем его и направим против собственного равнодушия и бесчувствия. Если нам трудно вызвать гнев против себя, то попробуем перехитрить диавола: вспомним о том, кого мы считаем своим врагом, затем уберем этот образ, но удержим гнев и подставим под его огонь самих себя — свое безразличие и рассеянность, которые оскорбляют Бога. Затем подумаем, насколько ничтожен проступок человека по отношению к нам, в сравнении с нашей виной перед Богом; простим обидчика, но не простим себя. Впрочем, этот прием не всегда и не всем удается. Иногда бывает трудно переключить гнев, как в темноте электричество из одной сети в другую. Во всяком случае, если у нас возникнет гнев на человека, то надо постараться обратить его на невидимого врага, в руках которого наш обидчик только камень, брошенный в нас. Гнев может стать нашим оружием, если мы овладеем искусством гневаться на то, что отвлекает нас от молитвы, и переключать гнев на собственные страсти и демона.
Итак, раздражительная сила является стражем молитвы, если можно сказать,— псом молитвы, который бросается не только на воров, но и на непрошеных гостей, проникших во внутренний двор человеческой души. Святые отцы различают два действия раздражительной силы: бдение и трезвение. Бдение — контроль над помыслами; трезвение — над страстями, хотя одно и другое тесно связаны между собой.
Третья сила души — желательная. Молитва — это прежде всего голос сердца. Беседуя друг с другом, мы воспринимаем волновые вибрации, превращающиеся в звуки, а до неба доходят вибрации нашего сердца — безмолвные слова, которые произносят уста нашей души. Чувства — это струны сердца, которые должны звучать в унисон с молитвой. Когда молитва очищается от помыслов, точно руда от шлака, то чувства духа начинают пробуждаться сами собой. Но и здесь требуется волевое усилие: надо разбивать скорлупу слов и извлекать из них сердцевину, то есть чувствовать слова и переживать словесный образ без визуальных представлений. Здесь «оттаивает» периферия сердца, поэтому можно говорить о его пробуждении: оно обнаруживает признаки жизни. Молитва проявляет реалии духовного мира и делает их очевидными для человеческой души.
Художество отличается от ремесла тем, что для художника его труд является не средством заработка, а смыслом жизни. Труд молитвы превращается в художество: когда в нее вкладывается душа человека, тогда она становится живой и неповторимой. Человек ощущает, как бы осязает слова молитвы. Нередко у него возникает уверенность, что его молитва принята Богом, но ответ Бога на молитву остается тайной; чем дерзновеннее молитва, тем сокровеннее эта тайна. Молитва, в которой присутствует лишь воля, похожа на рисунок тушью, а молитва, оживотворенная чувством,— на картину, написанную красками.
Молитва — высший дар; она уподобляет человека Ангелам. Чем большим жертвует человек ради молитвы, тем больше он приобретает через нее. Если бы даже он пожертвовал целым миром, то приобрел бы несравненно высшее, нежели мир,— Самого Бога, Творца мира, и себя — через Бога.
Апостол Петр сказал Спасителю: Вот, мы оставили все и последовали за Тобой44. Оставить все — это оставить свои привязанности, родство, стремление к внешнему и тленному; оставить все — это оставить все свои помыслы ради Господа и пребывать в молитве.— Что будет нам45? — спрашивает Петр, и Господь отвечает: В пакибытии… сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых46. Это значит, что пример жизни апостолов будет судить тех, кто думал оправдать себя, считая заповеди Евангелия превышающими силы человека. Здесь требуется пожертвовать всем, отказаться от интеллектуального стяжания, от своего эмоционального богатства, от земных привязанностей и пристрастий. Чем выше поднимается путник в гору, тем однообразнее становится растительность; исчезают деревья, затем кустарник и цветы, остаются только покрытые мхом камни, и, наконец, на вершине горы не видно жизни: там земля словно окутана саваном смерти, там безмолвие, глубокое, как небо, там белизна вечных снегов и прозрачные глыбы льда, в которых отражаются ослепительные лучи солнца,— это тайна духовной жизни через… смерть. Один подвижник сказал: «Я уничтожил все, чтобы приобрести все»; а другой добавил: «Я уничтожил все, чтобы приобрести себя».
Кто решится на этот подвиг и вверится Промыслу Божиему (а это так же трудно плотскому человеку, как броситься в наполненную мраком бездну), тот может достигнуть молитвы, о которой писал апостол Павел: Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными47; это жертва, которую он же назвал сораспятием Христу48.
Человек, мечтающий о духовной молитве, но привязанный сердцем к миру, похож на птицу в клетке: эта клетка может быть золотой, но птица остается пленницей. Отречение ото всего, что дорого нашему плотскому сердцу, отречение от мирских забот, хотя бы они носили личину добра, отказ от обычаев, понятий и условностей мира — это выход из Египта в землю обетованную. Есть молитвенные степени, подобные ступеням небесного храма, которые невозможно описать словами, как посредством графики нельзя передать звучание музыки.
Молитва — это не размышление, а обращенность к Богу, это диалог двух личностей — человека с Богом. Человек обращается к Богу через слово и слышит ответ внутренним слухом души или в событиях своей жизни. Без ответа не остается ни одна молитва, произнесенная от сердца.
У каждого человека свой путь молитвы — неповторимый, как сам человек, но есть общее в молитвенном делании — это внимание. Молитва — это «душа души», а внимание — душа молитвы, ее основа. Надо помнить, что мы находимся пред лицем Бога, и постоянно удерживать эту мысль. Образно говоря, молитва — это встреча, которой удостаивает нас Бог. Итак, становясь на молитву, мы должны помнить, что находимся в присутствии Бога, Который выше пространства и времени, и ведем беседу с Тем, Кто сотворил вселенную, Кто даровал нам жизнь, бессмертную душу, и само молитвенное слово. Надо просить Бога: «Господи, я не могу без Тебя молиться; Сам пребывай во мне, Сам помоги молиться, Сам приими молитву и исполни по воле Твоей».
Сознание, что мы ничто, а Бог все, дает место Богу в сердце, делает молитву сосредоточенной и оживотворяет ее.
Начало молитвы — вИдение своих грехов; оно рождает покаяние, от которого душа человека становится как бы прозрачной, а тело — менее плотным и отягощенным, словно уменьшается его притяжение к земле.
Середина молитвы — познание, что Бог — это огонь. Бог — ревнитель: Он хочет всего человека. Огонь согревает, но и опаляет. Тепло души переходит в свет ума. Бог открывается человеку как неизреченная Красота, вернее, человек по временам видит отблески этой Красоты, далекие, как зарницы в небе. Тогда он может решиться отдать все ради молитвы, ради еще неясных очертаний скрытого в тумане Фавора.