Страница 5 из 15
Проблема заселения степи ставит нас перед фактом существенного раздвоения народного ствола России — разительно-контрастного. На протяжении всего «строительного» периода Русской истории друг против друга стоят две разнокачественные фигуры, одинаково показательные для России: оседлый тяглец и вольный казак.
Вольный! Вот, обрели мы наконец русское воплощение свободы. Им и было казачество, но сколь своеобразным! Воля казачья — свобода от государства, а не свобода в нем!
Как пополнялись ряды казачества? Бегством тяглецов, не выдерживавших тяжести тягла и этим бегством заставлявших еще крепче налагать его на остающихся. Но что уносили с собой эти «не выдержавшие»? Ненависть, свойственную отщепенцам и дезертирам к оставшимся верными долгу? Нет! Не было ее у покинутых, не было ее у ушедших: не только не отрясали они праха от ног своих, напротив — уносили землю отцов своих на подошвах, чтобы на ней строить новые очаги своего, все того же, старого быта. Нерасторжима была связь с покинутыми ими гнездами, но то была связь не родственная, кровная, племенная, национальная даже, не сила исторической памяти: сила быта то была, которая сплетала новые гнезда, пусть и нового типа, но в которых жил все тот же исконный быт. И делал он их, вольных казаков, опять же неотъемлемой принадлежностью Московской неволи. Эти невесть откуда залетевшие птенцы, бунтарски-самовольно покинувшие родные гнезда, становились пионерами сплошной колонизационной экспансии, неся вместе с тем труднейшую и опаснейшую передовую службу — вне самоотверженного действия которой беспомощным мог оказаться весь неуклюжий аппарат московской обороны.
Раньше или позже, но настигала их Москва — с той сановитой степенностью и уверенной неторопливостью, которая составляла неповторимую особенность исторической повадки Москвы, по пятам двигаясь за казачьей колонизацией и с неотвратимостью рока налагая на освоенное казаками «поле» все то же свое «тягло» и все ту же «службу», предоставляя энтузиастам вольности риск и тяготы нового бегства в дальнейшие пространства безбрежной степи...
Мы помним, что несосветимая разноголосица новгородская преодолевалась «унисоном» общего сознания себя членами дома Св. Софии. Как же к «унисону» приводилась разноголосица московская, превращая растекавшееся по Великой Равнине человеческое тесто в неразрывной прочности общественную ткань? Один умный иностранец о России Николая 1-го сказал: «Россия есть государство патриархальное». Таковой она действительно еще оставалась, но стала ею она в те времена, о которых говорим мы. Семейный уклад, церковно-освященный, тогда уже обнаружил свою силу, как основа России. Отеческая власть — вот чем держалась Россия, слаженная по одному образцу — куда бы мы ни кинули взгляд, от государевых палат до избы последнего пахаря. «Домострой» не мечтательство, не сборник надуманных правил, не отвлеченный идеал, зовущий подражателей, а собирательный портрет. И тот, кто не ограничивается констатированием социологической вынужденности и исторической неизбежности московской «несвободы», а хочет понять духовную суть ее, позволившую ей стать былью, которой жила и стояла Россия, — тот должен вдуматься в эту уставную грамоту русского быта.
***
Античный миp не знал свободы личности, принципиально освященной. Она родилась, когда перед государством встала впервые ценность, для него недосягаемая.
— Воздадите убо кесарева кесаревы, а Божия Богови.
Устами Богочеловека Церковь, Им утверждаемая, признала государство, не притязая на то, чтобы заменить его, но обособила от него свою область: «Божие! Поскольку «Божие» противопоставилось государству, как нечто, для него недоступное, и возникла «личность», с ее неотъемлемой свободой. От этого святого корня возрос весь ствол «гражданских свобод». Этого не отрицает и западная наука.
Но что может быть формально неотъемлемого, недосягаемого — по признаку защиты Божия от человеческого! — в семье, которая сама есть «домашняя Церковь» и в которой, следовательно, ничего не должно бы остаться от кесаря! Достаточно так поставить вопрос, чтобы он уже не требовал и ответа. А ведь так именно поняла семью Святая Русь — иначе как бы она была «Святой»? В семье русский человек не хотел видеть себя вне Церкви; это именно и показывает наглядно «Домострой.
А должно ли быть иначе и вне семьи, если кругом живут не «внешние»? Вероисповедное русский человек привык сливать с национальным. Русский, значит — православный. Селянин соседний, значит — христианин. И вот если такой «крестьянин» находится в постоянном общении с другими «крестьянами», то разве не под знаком креста раскрывается это общение? Как много этим сказано для тех, кто свою жизнь не мыслит отдельно от жизни Церкви! Этим ведь и выражено понятие «миpa»! Он может быть раздвинут до пределов Православной Вселенскости, на и в объеме крестьянского добрососедства это все тот же «миp», над которым — поставь стены, накрой куполом, водрузи крест — вся Вселенная тут! Но разве только в храме, в семье человек — в Церкви? Разве не перед Богом совершается все в общении верных между собой, когда нет между ними «внешних»? Какое же у кого может быть формальное притязание в составе «миpa»! Английская поговорка, так понятная западному человеку: «Мой дом — мой замок», — невразумительна русскому.
Естественность святого бесправия для русского человека тем очевиднее, что образцом для общежития всегда рисовался ведь монастырь, а в рамках московского строя общежитие очень близко подошло к этому идеалу, — как об этом свидетельствует тот же Домострой. Если в эпоху Киева монастыри имели великое влияние, заменяя академии и университеты, то теперь становятся они средними школами, чуть не начальными училищами — не утрачивая роли руководящей в культурной жизни и все ближе подходя и к делу государственного строительства. Когда мы выше уподобляли углубление внутреннего горизонта московского человека умоначертанию человека, покидающего миp, тут не было преувеличения.
Известна интимная близость между монастырем и пахарем, которому иноческая колонизация пролагает путь и зовет за собой. Отшельник углубляется в лесную Фиваиду, увлекая последователей. Об этих гнездах благочестия узнают люди мира — тянутся за ними, поселяются вокруг — вынуждая нередко пустынножителей бежать дальше в поисках спасительного безмолвия. Поучительно чтение повествований о возникновении русских населенных мест: в сфере расширяющейся Москвы повсеместно упираемся мы в местные чтимые обители, как пионеров! Связь с монастырем может быть нащупана углублением и в историю семей. Схима — явление бытовое, и перед смертью, и как утешение вдовства. Быт родовитых семейств, сохранивших исконное благочестие, свидетельствовал и в недавнее время о теснейшей связи семьи с монастырем. А домашний быт Московских царей и цариц — разве не лучшее то воплощение старого русского быта! Москва, с царским дворцом и великими святынями своими, естественно приобретала значение некоего центрального монастыря — средоточия всероссийского устремления к святыне.
Вот и новое вырастает изображение Москвы, как Единства — уже иконописного пошиба! Не только Москва — центральная ставка ополченского лагеря и приказная изба, ведавшая службой и тяглом всего народа: московское «гнездо» является духовным средоточием целой системы гнезд, объединяя духовную устремленность Русской Земли к горнему отечеству. Не случайно возникло обыкновение московских сторожей перекликаться молитвенными возгласами, вызывавшими в памяти образы главных центров Руси, как не случайно объединились в Успенском Соборе российские святыни! Слитность обыденного и святого достигает здесь вершины, но она живет в быту везде, выражаясь в самом календаре народном: годовым кругом церковных святцев живет пахарь, приурочивая память о повторяющихся явлениях хозяйственных к датам церковным. Не день месяца помнит русский человек, а Святого, на которого падает дата. А Святой знаком ему хорошо: издавна любимым чтением русского человека служили Четьи Минеи.
«Монастырь твой Россия!» Эти слова Гоголя были патетической фразой в его время, но они выражают природу московского быта и могут быть взяты в основу трезвого социологического исследования древней Москвы.
***
Внизу — семья, особый мирок, не всегда малый — домоводство! Не такая уж редкость — домовая церковь. Отеческая власть господствует безраздельно, воспомоществуемая столь же патриархальной властью домохозяйки и, по доверию, иных домочадцев. Рабство, как формальное право человека на человека, чуждо сознанию Москвы: явления зависимости осмысливаются началами службы и тягла, первым для властвующих, вторым для подвластных. Формально господин неограничен, по существу он ответственный носитель власти, вверенной ему ради обязанностей его и подвластных ему. Это — должность с задачей правильно распределять обязанности и наблюдать за своевременным и рачительным их выполнением. Не непременно это единоличный господин: такой инстанции между «народом» и «царем» не знает значительная часть страны, а тем, где «господин» налицо — налицо же неизменно и, восполняющая его власть, общественная самодеятельность, вне наличия которой нельзя и помыслить нормального течения московской жизни. И какая духовная красота в том, что эта общественная самодеятельность неизменно облечена в форму «миpa».