Страница 4 из 15
Люди, презрительно отворачивающиеся от русского «бытового исповедничества», нередко приписывают ему наличие «двоеверия». Они сказкой воспринимают касание мирам иным, смутно ощущавшееся язычниками, а теперь очищенное Церковью. Но их «свободомыслие» — чистое неверие, а поскольку они сами становятся жертвой темных сил, это происходит в формах более тяжких, чем воображаемое ими «двоеверие». То же обстоятельство, что Церковь мудро отобрала из языческого прошлого все годное на церковную потребу, лишь помогло русскому человеку всецело отдаться в плен Церкви, тысячью нитей соединившись с ней в домашней жизни. Но, конечно, полное взаимопроникновение церковного и житейского обихода не могло произойти мгновенно. Реально трезво можно говорить о двоеверии в переходный период, когда под формами видимого торжества Церкви могли таиться явления неустойчивого равновесия между языческим прошлым и христианским настоящим. Татарская неволя и была школой, в которой изжито было все переходное и утвердилась победа Веры над лжеверием.
Историческая память сохранила нам яркие эпизоды острых столкновений православной русскости с татарщиной: это как бы вспышки магния, освещающие эпоху. Но, быть может, только нам, пережившим крушение Православного царства и познавшим соблазн погружения в чужеприродные духовные стихии — дано постигнуть смысл тогдашней жизни, в ее пафосе оберегания обыденности, во всем ее культурном и материальном убожестве. Не потерять себя, не дать себя затереть, не исказить своего лица, остаться верным себе, в своем привычно-достойном жительствовании, а тем остаться верным и той Истине, которая живет во всех мелочах церковно-осмысленного, от отцов и дедов сохраненного уклада, вот психология бытоутверждения, которая роднит нас с теми далекими временами. Пафос духовного самосознания и самосохранения и тогда и теперь присущ благочестивому рвению, с которым человек блюдет формы жизни, одним этим уже религиозно оправдывая свое существование в мире. Отличие то, что тогда было время подъема, а теперь спуска — тогда залагались основы, а теперь храним мы реликвии... Отличие и то, что теперь, оглядываясь по сторонам, в поисках себе подобных, мы вынужденно применяем «выборочный» метод, а тогда то было явлением сплошным, превращавшим все русское общество в один «православный мир».
Д.В. Болдырев, называл характерную русскую солидарность «гнездовым» началом. Но что поразительно! Москва не была исходным гнездом, откуда вылетали птенцы, запоминавшие его тепло и им жившие. Она впервые стала гнездом, отвечая новой, тогда возникшей, потребности, общей у русских людей — ощутить себя детьми одной матери, выходцами из одного гнезда, чадами одной семьи, объединенными не просто «родством», но тождеством жизни.
Теперь только мы можем вернуться к рассмотрению вопроса об общественно-политической ткани, созданной Москвой. Так как не историю пишем мы, а как бы духовный портрет Москвы набрасываем сейчас, то отвлечемся от начальных стадий этого процесса, а обратимся к итогам его конечным.
Военно-оборонительным является прежде всего единство Москвы. Ополченским лагерем раскидывается Русь вокруг Москвы, как защищаемого центра. Самозащита вообще определяет административный строй: властно продиктован ею, например, централизм Франции. Зависимость строя Москвы от задач обороны еще больше, так как в соседстве жила она не с государствами общей культуры, а с хищниками, готовыми в любой момент обрушиться на нее, сметая все живое и угоняя все спасшееся от гибели. Не забудем и того, что высвобождение из-под ига татар означало только прекращение постоянной даннической зависимости: татары продолжали висеть на границах, утратив к тому же побуждения щадить Россию, как свою данницу. Нужно было думать о защите и против Литвы. За исключением северных окраин, страна жила под постоянным страхом опустошения. Вот и надо было, как можно раньше узнать о появлении врага, задерживая его продвижение на периферии, а тем временем произвести мобилизацию основных сил. Обе задачи предполагали всецелую известность и точно-определенную расположенность личных и материальных ресурсов страны, как элементов единого военного плана.
Этим дается ключ к уразумению «несвободы» Руси, как неотменимой государственной необходимости. Пусть постепенно все большее значение приобретало регулярное войско, оно никогда не решало целиком задачи военной обороны. Московский строй до конца остается ополченской организацией, постоянно действующей, с различием степени мобилизованности в зависимости от мест и обстоятельств. Если возникала задача нарочитого военного обслуживания прифронтовой и даже предфронтовой полосы, она разрешалась созданием военных поселений — системой, известной еще Владимиру Святому. Откуда же быть личной свободе, когда вся страна была военной машиной, от бесперебойного действия которой зависела судьба ее! О библейских легендарных империях напоминает эта грандиозная ополченская государственность, опирающаяся на молниеносно-быстрые службы: разведочную и оповестительную, связывавшие Москву с далеко выброшенными в степь передовыми постами.
А за этим военным единством стояло другое — хозяйственное и, прежде всего, земельно-хозяйственное, ибо нечем было содержать командный состав, как только земельным довольствием. Обладает ли кто землею и по этому признаку признается главой ополченского отряда, или, как таковой, наделяется землей — всегда и при всех условиях хозяйственно-освоенная земля есть основа военного ополчения, и каждая земельно-хозяйственная единица есть одновременно единица военная. Вот и второй блик Москвы, исключающий начало свободы! Не может быть ни свободного оборота земель, ни свободного передвижения людей там, где каждый землевладелец и землепользователь находится на военном посту. Дисциплина военно-ополченская дублируется дисциплиной военно-хозяйственной, ибо каждый отряд ополчения есть и отряд военно-трудовой армии. А работа последнего трудности непомерной. Москва была заселена редко, а военная страда отвлекала людей от хозяйства! Опустошения были часты и жестоки, от которых хорошо, если людям удавалось отсидеться в городах и монастырях! Поражаться надо терпению, с которым люди принимались за восстановление разрушенного, — нередко повторное! Велик должен был быть соблазн бросить свое пепелище, уйдя туда, где уже есть заведенное хозяйство: таких мест много и везде желанны люди. Но разве может допустить такой переходственный план! Сиди там, где ты записан по книгам, которые обнимают всю страну.
Оторваться от земли способ один — бежать!
Мы видим: несвобода вынуждена обстоятельствами. Без нее нет жизни Руси. Но одна ли военная нужда гонит свободу? Желанна ли она сама по себе, понятна ли даже?
Кто может похвалиться на Москве свободой? Никто! Все, и властвующие и подвластные, разнствуют лишь формами зависимости — будь то «служба» властвующих, или «тягло» подвластных. Никто не скажет: это — мое, и действую я по моему личному праву. Не представимо то для Московской Руси, и в этом все равны, и селянин, и купец, и промышленник, и боярин и даже владетельный князь, способный поспорить о родовитости с царем. О распределении благ спорить можно, и тут действуют обычные формы гражданского оборота и обмена, как и обычные формы судебного разбирательства. Но обладание благом не есть личное право, а есть основание для несения обязанности — и все разнятся лишь формой и объемом таковых, в системе всеобщего тягла и всеобщей службы. Знаем мы один образ отстаивания своего «права»: это когда нарушалось «место» в несении службы. Но и тут отстаивалась служилая честь, а никак не личное право.
На явлении казачества ярко обнаруживается отношение к свободе русского человека на Москве.
Мы видели, в какой мере Московская Русь вынуждена была сплавиться в монолит обязательной службы и обязательного тягла: только такой Русь могла — быть. Напряженность этой вынужденности еще подчеркивается тем, что, в условиях резкой не-донаселенности своего ядра. Московская Русь, тоже в целях самосохранения, должна была заселять окружающую пустыню, раздаваясь все больше в ширь. Новый парадокс: интенсивное выселение при растущей недонаселенности, расширение не от тесноты, а вопреки запустению! И это независимо от продолжения колонизации внутренней, ползучей, мирной, которая и в московскую пору продолжала заселять лесную пустыню Великой Равнины.