Страница 9 из 59
Конечно, надо относиться к критике с терпением и вниманием, чтобы не пропустить тех упреков, которые действительно справедливы. А в некоторых случаях — чтобы понять первопричину, из-за которой возникают разговоры с таким накалом страстей.
***
Пожалуй, самыми очевидными, лежащими на поверхности оказываются претензии к существованию Церкви как таковой. Исходят они от убежденных атеистов, которые повторяют без устали: «Государство у нас светское, Церковь отделена от государства…»
К сожалению, даже самая недавняя история быстро забывается теми, кто не задумывается над ее ходом. Страшные гонения на Православие в России в XX веке начинались именно с провозглашения отделения Церкви от государства — на юридическом, законотворческом уровне, потому что на практике, прикрываясь этим лозунгом, большевики грабили монастыри и храмы, убивали священников, глумились над монашествующими. И когда сегодня мы пытаемся объяснять, что светскость современной России вовсе не означает поражения верующих в их правах, то многие «имеющие уши» предпочитают этого не слышать.
Борьба за свободу в истории оборачивалась террором не раз и не два. По милости Божией, сейчас она ведется на бумаге, но все равно странно и страшно читать в известном «письме академиков» призыв на государственном уровне ввести единственно правильное мировоззрение — материалистическое. И трудно при этом не вспомнить другое мировоззрение, которое в СССР долгие годы и называлось «единственно правильным» — марксистское.
***
Может быть, не стоило бы всерьез воспринимать отнюдь не академические (так в академических дискуссиях не выражаются) утверждения некоторых пламенных полемистов, например: «Все верующие — тупые невежды»; или из того же ряда: «В церковь ходят одни старухи, поэтому она скоро отомрет». Но слышать это приходится очень часто. О «неизбежном отмирании» Церкви говорили и в 20-х годах прошлого столетия, но от тех, кто это провозглашал, осталось только очень сомнительное воспоминание, а церковные «старухи» — живехоньки. Хотя, конечно, надо сделать оговорку: сказать, что сегодня в православных храмах «одни старухи»,— значит либо не знать истинного положения вещей, либо лгать: то количество молодежи, которое можно видеть в наши дни в церквях, не дает оснований опасаться «отмирания».
А пожилых женщин в Церкви действительно много — но что же в этом удивительного и тем более постыдного? В России в старших возрастных группах женщин действительно неизмеримо больше, чем мужчин, потому что «сильный пол» слабее «слабого» и раньше умирает. Об этом писал поэт: Старух было много, / Стариков было мало. / То, что гнуло старух, / Стариков ломало. Стариков настолько сильно ломали войны и террор в родной стране, что диспропорция не изжита до сих пор. А между тем совершенно естественно для человека в годах задуматься о высшем смысле жизни, о вечности, как пословица говорит: «Пора и о душе подумать». Вот старые женщины и думают.
Но до чего же неуважительно, мало того — пренебрежительно отзываются о них сторонники прав и свобод! Для них это — «отработанный» человеческий материал… Мы же всегда должны помнить, что каждая душа драгоценна в очах Божиих, что Ангел каждого человека предстоит перед Его Престолом (см.: Мф. 18, 10; Мф. 11, 11). Так что же считать «правильным» мировоззрением, хотя бы с точки зрения уважения к личности?
***
В рассуждении неверующих о Церкви всегда присутствует вИдение слепого. Это неудивительно, потому что феномен Церкви невозможно понять, не признавая ее Богочеловеческим установлением. А если считать, что Бога нет, то Церковь представляется каким-то странным учреждением, исполненным конструктивных недостатков. Но вот только… она существует тысячелетия, в то время как и империи, и диктатуры, и демократические государства рассыпаются в прах.
Между тем люди, не понимающие и не желающие понимать сущностный смысл Церкви, пеняют на то, что она «не такая», какой должна бы быть по их представлению. Постоянно звучит: «Я бы, может быть, и поверил, да вот Церковь такая неправильная... не могу же я в нее войти. Вот если бы она была понаучнее... и подемократичнее... и если бы все священники были такими, чтобы мне нравиться...». Короче говоря, если бы Церковь была элитарным клубом (а ведь каждый из критиков, несомненно, причисляет себя к элите), можно было бы еще подумать...
Возможно, в этом есть инфантилизм особого толка. Наверное, всем приходилось наблюдать, как маленькие дети скучают по маме, томятся, не разговаривают и не играют. Но вот мама пришла. Ее встречает дикий рев, топанье ногами, маханье руками — ожесточение, короче говоря: как она смела так долго не приходить! Именно такое — совершенно детское — поведение напоминает «критический синдром», о котором идет речь. Прав был блаженный Августин, когда говорил о смятении сердца, еще не нашедшего Бога.
***
Но для человека есть два пути: один для него легок, а другой невероятно тяжел. Первый путь — самооправдание, второй — самопознание. Трудность этого второго пути для неопытного путника состоит еще и в том, что самопознание, если оно не происходит перед очами Божиими, превращается для человека в тяжелейшее самокопание, в адскую муку на земле. Чтобы распознать эту опасность, нужно обладать трезвостью и чуткостью, которые могут быть лишь дарованы, но никак не «развиты». Здесь поможет только обращение за помощью, пусть даже в самой краткой форме: ведь стоит такому искреннему просителю просто подумать: «Господи, помоги!» — и помощь придет.
Первый путь, самооправдание, приятен, легок и увлекателен: он дает возможность мысленно возвыситься и укрепиться в уважении к себе, любимому. И абсолютно гибелен, потому что чем больше человек себя оправдывает, тем в более ложном свете себя видит. В конце концов он приходит к страшной мысли: «Все плохие — я хороший», а с такой мыслью жить нельзя.
В своей критической позиции по отношению к человечеству большинство таких людей делает ряд исключений: у них всегда получается, что ближние гораздо хуже дальних, верующие гораздо хуже неверующих и тому подобное. Где-то глубоко внутри у них запрятана мечта о чудесном царстве справедливости на земле, о некой Шамбале, где все исключительно хорошо и удачно складывается. А поскольку Церковь не Шамбала, а верующие не махатмы и не Ангелы, то, вместо того чтобы усомниться в правильности своих ожиданий, они начинают отрицать то, что на их ожидания совсем не похоже.
И здесь возникает барьер взаимонепонимания. Если церковный человек скажет такому эгоцентрику: «Конечно, я человек грешный» — а это для нас единственно возможная самооценка,— то его дальнейшие слова, объяснения просто не будут услышаны: «Видите, видите! — скажет критик.— Он сам признался, что я прав!». И уже невозможно будет объяснить ему, что среди людей безгрешных нет. В таком случае слепой, не различающий реальность и свои грезы, будет еще и глухим.
Этот барьер не случайное явление, его появление не объясняется какими-то личными коммуникативными затруднениями собеседников. Дело в том, что Церковь — собрание кающихся. Это ее глубинная, самая важная, сущностная характеристика. Чтобы воспринять Благую Весть, нужно покаяться. Во время земной жизни Иисуса Христа происходило служение Предтечи Господня Иоанна. И именно потому, что Креститель проповедовал покаяние и омывал покаявшихся в водах Иордана, он и назван в Евангелии величайшим из людей: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя (Мф. 11, 11); ... нет ни одного пророка больше Иоанна Крестителя (Лк. 7, 28). Замечательно, что в Евангелии от Матфея за этими словами Господа следует Его же разъяснение, в котором сказано одновременно, в чем роль Предтечи в деле человеческого спасения и что делать нам, живущим во времена более поздние: От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его. Да, для покаяния нужна сила. Это очень хорошо познали на своем нелегком опыте все, кто исповедовался, и совершенно не могут постичь те, кто такого опыта не имеет: для них покаяние, то есть хотя бы признание своей неправоты,— признак слабости.