Страница 21 из 59
—…то есть ему дают камень вместо хлеба.
— Я бы даже сказал не камень, а змею, то есть там его совершенно цинично эксплуатируют. Используют горе человека, попавшего в тяжелую ситуацию. Это не значит, что у нас такого не бывает и быть не может. Когда мы говорим о сектантском духе, который пробивается и в Церковь, вспоминаются несчастные супруги, которые, 20 лет прожив вместе, по чьему-то «старческому» благословению развелись, и их приняли в один муже-женский монастырь, и они там с утра до вечера на сотнях гектаров полей пашут, как купленные рабы. Чем это отличается от практики тех же кришнаитов, или мунитов, или других сектантов? Какой-нибудь, с позволения сказать, «духовник» думает, что он нашел замечательный метод воздействия на людей. Он в рясе и с крестом, он совершает православные священнодействия, а на самом деле он самый настоящий сектант. Есть вещи, через которые нельзя переступать. Когда ты их переступаешь, ты становишься сектантом. Это очень важно понять. Но важно понять и другое: для Церкви это в принципе нехарактерно, это чуждо ей, это отдельные ошибки отдельных людей, и церковной нормой они не станут никогда.
Кроме того, говоря, почему «Церковь проигрывает» сектантам, я бы хотел отметить еще один момент: они ничем не отягощены. У них нет храмов, которые им сотнями надо строить или реставрировать, поскольку и жизнь их строится не вокруг церковных таинств, а является, по сути, некой массово-пропагандистской работой. При этом система материального обеспечения, «членских взносов» у них отработана великолепно. Они не ощущают ответственности за продолжение существования нашей национальной культуры. В отличие от нас, не чувствуют они ответственности и за наш народ и за нашу Родину в целом, не делят, подобно нам, с нею ее бед и скорбей. Они не патриотичны, а космополитичны. И это тоже становится для них козырем, поскольку на их стороне неизменно оказывается столь же космополитичная, ориентированная на Запад, либеральная пресса, у которой с сектантами вообще оказывается немало общего. А пресса создает информационный фон, который может быть благоприятным или неблагоприятным — в данном случае для Церкви. Она по-прежнему формирует общественное мнение, так что любую ложь, любую глупость, написанную о Церкви пером, не вырубишь порой из голов человеческих никаким топором. И наше свидетельство о том страшном вреде, о той угрозе, которые несут людям тоталитарные неокульты, очень часто представляется в светских СМИ как «преследование инакомыслящих», как «борьба Церкви за сферы влияния».
— Раньше были священники-миссионеры, которых специально готовили к служению; это был, если можно так выразиться, некий «специальный отряд» духовенства, особым образом подготовленного и ориентированного. Перспективен ли этот путь сейчас?
— На этот вопрос во многом отвечает само время. Не надо забывать, что у так называемых епархиальных священников-миссионеров в России до революции имелась совершенно четкая цель, раз и навсегда определенные задачи. Чаще всего это были противораскольничьи миссионеры, потому что раскол был очень большой проблемой для Русской Церкви. Сегодня, в результате тех событий, которые произошли в ХХ веке, эта тема у нас уже совсем не так актуальна. Однако обилие сектантов, с одной стороны, и необходимость просвещения народа, с другой, говорят о том, что миссионером необходимо быть каждому священнику, вне зависимости от того, проходил ли он какую-то «спецподготовку» или же нет.
— Вы говорите, Владыка, что у нас страна православная и мы живем с памятью о том, что она православная, но в то же время живем мы и с осознанием того, что страна эта расцерковленная…
— Я думаю, что по-прежнему православная она все-таки в нашем представлении, в представлении православных людей. Мы знаем это, мы об этом помним. Человек церковный живет в церковной истории, и она для него не является чем-то абстрактным, тем, что он когда-то много лет назад прошел в школе и теперь забыл благополучно и не думает об этом. Нет, мы переживаем каждый раз вновь и вновь те или иные события, жития тех или иных подвижников, благочестиво вспоминая их. Поэтому для нас, православных людей, это очевидно, наше сознание принципиально исторично.
Но вместе с тем для очень большого количества людей Православная Церковь — это некий выбор, самоидентификация, и все опросы общественного мнения сегодня говорят, что православными называют себя до 80% населения нашей страны. Некоторые приводят иную статистику – от 60 до 80%. На Северном Кавказе, в Башкирии, Татарии этот процент совершенно другой — на Северном Кавказе почти на 100% мусульманское население, в Татарии и Башкирии — около половины. Но в принципе, повторяю, по всей стране — до 80% православных. Это люди, которые, когда их спрашивают: «Кто вы по вероисповеданию?», отвечают: «Мы православные». Они крестят своих детей, они в той или иной форме отмечают основные христианские праздники — Рождество, Пасху, Троицу. Как отмечают? Время от времени приходят в храм, может быть, не всегда ходят на службы, а заходят просто помолиться, поставить свечи, доступным для них образом проявить свои духовные чувства. Поэтому говорить о том, что страна православная, можно. Другое дело, если этих людей спросить: а что такое Православие, как вы его понимаете, какой смысл вы вкладываете в это слово,— вот тут, конечно, ответов будет огромное количество, и, что в этих ответах будет заключаться, один Бог знает.
— Наиболее распространенное «обвинение», которое нам предъявляют, то, что мы людей искусственно «тянем» в Церковь, то есть они и не живут церковной жизнью, и, может быть, не хотят ею жить, а мы их записываем в число православных, притом стараемся привести их в храм.
— Это тоже составная часть нашей миссионерской деятельности, мы и не скрываем, что мы хотим возвращения нашего народа в лоно Православной Церкви. Это наша задача. И мы объясняем людям, что раз они крестят своих детей и так или иначе причисляют себя к православным, то, значит, им надо знать свою веру. Это наша задача. В чем же нас обвинять? В том, что мы существуем на свете? Здесь все очень просто: раз люди называют себя православными христианами, то, значит, они все-таки хотят ими быть. И не надо никого убеждать в том, что они не знают, что говорят, поскольку они на самом деле еще не молятся, не постятся. Это их свободный выбор, их право говорить о себе: «Мы православные». А наше право и наш долг — помочь им действительно таковыми стать.
— Нужно ли, с Вашей точки зрения, делить аудиторию, к которой обращается миссионер, на какие-то группы, определяя особо характер работы по каждой из них? Если да, то какие группы Вы могли бы выделить?
— Я думаю, что и надо, и не надо. Если вы придете в школу, то здесь потребуется один подход, в доме престарелых — другой, в университете — третий, в тюрьме — четвертый. И вместе с тем при такой дифференциации по необходимости все равно, находясь в определенной аудитории, надо понимать, что мы должны обращаться к каждому человеку лично. Все наши мероприятия, лекции, беседы, встречи — все это хорошо, но абсолютно недостаточно и само по себе малорезультативно. Если вернуться к опыту сектантов, то чем они берут? Только одним — индивидуальной работой, все остальное — «шумовая завеса». У них основное — индивидуальная работа с человеком, и, пока мы не научимся работать с каждым, мы будем терять людей.
Правда, здесь мы сталкиваемся еще с одной объективной сложностью: по-настоящему это возможно, если мы имеем достаточное количество приходов и достаточное количество священников, но и того, и другого у нас хронически не хватает. Посмотрите на Грецию: в Салониках, где живет чуть больше миллиона человек, четыре митрополии! То есть в одном городе четыре полноценные епархии, со своими правящими архиереями, со своими приходами, благочинными и т. п. А у нас — 10–20 храмов на такой же миллионный город, и то — как результат бурного возрождения нашей церковной жизни. Поэтому, когда у нас будет много храмов, в каждом из которых будет достойный священник, который сможет обратить внимание на каждого, кто приходит в этот храм, тогда в течение обозримого времени мы сможем воцерковить значительное количество людей. Только так, поэтому все наши прочие мероприятия могут быть только «довеском», за исключением, пожалуй, средств массовой информации — телевидения и радио, куда Церковь только сейчас начинает по-настоящему входить.